Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 24 – Ками Блю

Вытаскиваю из сумки планшет и открываю файл, над которым работала ночью.

— А ты собираешься и дальше наводить на меня тоску или достанешь фотоаппарат? – не остаюсь я в долгу, награждая его презрительным взглядом.

Говард останавливается и пристраивает свою раздражающе аппетитную задницу на каменном парапете. Неторопливо, аккуратно извлекает из рюкзака хрупкую на вид машинку винтажного, если не сказать древнего, вида.

— О’кей, ты, конечно, преподавал литературу прошлого века, однако я надеялась, что тебе знакомы цифровые технологии.

У него в руках старый, похожий на жестяную коробку фотоаппарат с примитивным видоискателем, позволяющим заглядывать в объектив только сверху.

— Это «Роллейфлекс» два и восемь, – снисходительно, словно пятилетке, сообщает Мэтью. – Ни одна цифровая камера не может соперничать со скрытой поэзией, присущей кадру шесть на шесть.

Протягиваю руку, чтобы потрогать сию великую ценность, но он поднимает фотоаппарат так, чтобы тот оказался вне моей досягаемости.

— Он обошелся мне в целое состояние, ты недостойна его лапать.

— Не больно-то и хотелось, – бурчу обиженно. – Давай начинай уже работать. Вон мурал Роберта Хааса, – тычу пальцем в здание на углу Принс-стрит. – Это вроде ваш предмет, профессор.

Мэтью молча осматривается. Только вот какая странная штука: мне не нравится его молчание. Скажем так, молчание – одна из вещей, которые меня особенно тревожат, наряду с соевым бургером, людьми, гладящими носки, и теми, кто развешивает шмотки в шкафу по цвету. Когда растешь со старшими братьями и сестрами, первым делом учишься бояться именно такого: если они молчат, значит задумали какую-нибудь пакость. Беру быка за рога и решительно прерываю паузу:

— Слушай, давай я прочитаю тебе то, что написала о квартале. Так ты сможешь высказать мне свое непрошеное мнение.

— Строго говоря, раз ты меня попросила, мое мнение будет прошеным. А вообще, я занят.

— Ну да, стоишь столбом посреди улицы.

— Это часть художественного процесса. Фотографии не делаются с бухты-барахты, их нужно выследить, обдумать, прочувствовать.

Водит пальцами (рейтинг 18+) по черному кожаному футляру и внимательно оглядывает окрестности. Вокруг нас полно прохожих, кто-то занимается шопингом, кто-то спешит на обед в ресторанчик, которых тут множество.

— В таком случае я просто перечитаю заметки вслух, а ты думай о своих фотках, – заключаю я, раздосадованная его снисходительным тоном. – Однако позволь напомнить: ты не Дрессон.

— Его звали Анри Картье-Брессон, а не Дрессон, – поправляет Мэтью. – Кстати, прекрасный повод завалить незнайку на экзамене.

Последние остатки моего терпения растворяются в нечистом нью-йоркском воздухе. С меня хватит.

— Это если бы ты до сих пор оставался преподавателем, – отвечаю с издевкой. – Но насколько я понимаю, тебя уволили. Экая жалость! – произношу тоном таким же искренним, как моя любовь к овощным котлеткам.

Мэтью не отвечает. Он захватывает в кадр непонятные мне ракурсы, хотя так ничего и не фотографирует.

— «Акроним „СоХо“, – начинаю невозмутимо читать я, – образован от словосочетания „South Houston“. Этот квартал еще называют Чугунным из-за пресловутых „чугунных домов“…»

— Я бы написал «знаменитых», – перебивает меня Мэтью. – «Пресловутые» дают не тот оттенок смысла.