Книга Плохая няня, страница 149 – Тесса Бейли

К тому же он будто совсем забыл о своей дочери, Лиссе. Кроме одного короткого звонка, в котором он сообщил, что с ним все в порядке, между ними не было никакой коммуникации. А ведь она наверняка за него переживала. За последний месяц он хорошо осознал, насколько положительно на их отношения влияли самые обычные разговоры, – и спускать достигнутый ими прогресс на тормозах было бы преступлением. И все же он продолжал лежать в темноте с одним-единственным желанием.

Просто дайте мне умереть.

Оказалось, когда у тебя оказывалось слишком уж много времени на размышления, жизнь легко могла превратиться в ад. Ведь сейчас он мучительно ясно осознавал, что происходило с ним в последний месяц. Именно в этот период он наконец понял, что в его долг как капитана входила и эмоциональная поддержка товарищей по команде, и все это – только благодаря Таллуле. Наконец понял, что его дочь отчаянно нуждалась в открытом диалоге с ним. И это тоже была заслуга Таллулы. Все эти по-настоящему важные аспекты его жизни, о которых он переживал в данную секунду, пускай его мир и рушился, стали заботить его только из-за нее. Это она научила его внимательнее относиться к окружающим его людям, взаимодействию с ними, его собственному наследию и взгляду на жизнь.

Она изменила все в его жизни к лучшему.

Эта женщина просто-напросто ворвалась в нее и тут же залила светом.

А он ее прогнал.

Время застыло для него с той самой секунды, как она ушла. Да, Берджес позволил врачам притупить все его чувства, украсть у него сознание, переставить позвонки, общаться с ним на медицинском жаргоне, который сначала влетал в одно его ухо и тут же вылетал из другого. Но он все еще оставался жить в том самом моменте, когда Таллула растворилась среди больничных коридоров. Он прокручивал это мгновение в голове снова и снова, с каждой секундой все больше утопая в отчаянии.

Господи, как он мог сказать такие ужасные вещи лучшему, что случилось с ним в жизни?

Даже сейчас он мог увидеть это так отчетливо, словно на стену его палаты проецировали запись произошедшего, – то, как резко она побледнела, как отшатнулась назад, совершенно не готовая к тому, что он ударит ее в самое уязвимое место.

И да, то, что он использовал это против нее, делало его самым последним ублюдком на земле.

Она имела полное право уйти. Полное право бежать и не останавливаться, даже когда он начал выкрикивать ее имя вслед. Полное право игнорировать его звонки и сообщения.

Она была совершенно права, не желая видеть его снова.

И хотя он был ранен и раздавлен тем, что у него отняли хоккей, ирония жизни заключалась в том, что он перестал скорбеть о своей карьере, как только Таллула вышла из его палаты.

Эта сыгранная с ним судьбой шутка была особенно жестокой.

Ведь он все еще вполне мог оправиться от травмы спины. Но уже никогда не смог бы оправиться от потери Таллулы. Нет уж, теперь до конца своих жалких дней он был вынужден жить так, будто в его мире не осталось ни капли кислорода.

Внезапно скрипнула дверь его палаты, впустив внутрь свет искусственных ламп из коридора, и Берджес тут же отвернулся, закрыв глаза.

— Ну и что теперь? – рявкнул он. – Мне не нужны обезболивающие. Можете вообще отключить от меня эту чертову машину.

— Вау. Это ты так разговариваешь с медсестрами?