Книга Обещания и гранаты, страница 126 – Сав Р. Миллер

— Ты и я не имеем ничего общего со мной и твоей матерью. – Я беру ее за подбородок двумя пальцами и заставляю посмотреть себе в глаза. – Те чувства, что я испытываю к тебе, никак не сравнятся с тем, что я когда-либо чувствовал по отношению к Кармен.

Пытаясь вырваться, она шумно выдыхает, когда я не отпускаю.

— Тогда почему ты просто мне обо всем не рассказал?

Зажмурившись, я опускаю голову вперед, стыд, подобно реке, струится через меня. Он растворяется в крови, заставляя меня чувствовать себя таким ужасным монстром, каким не чувствовал после всех тех убийств, что когда-либо совершил.

Сбоку от себя мы слышим шаги, когда свет в театре приглушается еще сильнее, и голос спрашивает людей в соседней ложе, не хотят ли они выпить освежающих напитков перед представлением.

— Лед? – спрашивает знакомый голос, мгновенно заставив меня пожалеть о том, что я не всадил ей пулю в голову в ее же собственном доме.

Надеюсь, ее лицо посинело и распухло. Была бы неплохая отсылка к тому, как я прибыл в ту больницу много лет назад.

Я слегка удивлен, что они приехали, да еще и так скоро. Вероятно, они надеялись загнать меня в угол, а вместо этого их сразу провели в ложу.

Елена вырывает подбородок из моей руки, и я отпускаю; кровь шумит в ушах, пока тело пытается заблокировать внезапные раздражающие звуки. Режиссер семенит на сцену и просит всех проявлять уважение к артистам и друг другу.

Кто-то шмыгает носом. Кто-то шуршит пачкой чипсов. Еще кто-то шмыгает носом. Где-то плачет ребенок. Все эти звуки отчетливо слышны поверх музыки.

Я напряженно откидываюсь на спинку кресла и стараюсь сосредоточиться на чем-то другом кроме звуков вокруг себя.

В зале темнеет, пока наша ложа не погружается в полный мрак, сцена вспыхивает разными цветами, когда начинается первый акт. Я ни хрена не смыслю в балете, поэтому первые несколько минут шоу просто сижу и смотрю, как танцоры под музыку порхают по сцене.

Однако каким-то образом, даже когда оркестр начинает играть громче, я все равно слышу мелкие звуки из прошлого. Они закрадываются в мой мозг, как паразиты, которые питаются остатками моего здравомыслия.

Я слышу тиканье старых ролексов и того чертового маятника. Прихлебывание Рафаэля, когда я пришел в его кабинет и убедил отдать мне Елену.

Как паводок после урагана, каждый звук, который раздражал меня в прошлом, стремится вперед, призраки преследуют меня после короткого перемирия.

Я перевожу взгляд на Елену, которая смотрит на меня, а не на сцену; я едва могу разглядеть ее нос, блеск в золотистых глазах и очертания пухлых розовых губ. Медленно подняв руку, я прижимаю ладонь к ее щеке, и внезапно все звуки пропадают.

Они просто… затихают.

Затихает все, кроме моей реакции. Но когда меня накрывает волна тишины, сердцебиение и тяжесть в груди тоже наконец успокаиваются.

— Ты в порядке? – шепотом спрашивает она, наклонившись, разрывая мое сердце прямо посередине.

— Это я должен был спросить, – отвечаю я, проводя большим пальцем по ее скуле.

Она фыркает.

— На секунду показалось, что ты отключился. Прости, что забеспокоилась.

Когда она пытается отстраниться, я качаю головой и обнимаю ее лицо двумя руками.

— Не извиняйся за это.

Ее глаза поблескивают в свете прожекторов, отражающихся от сцены. Опустив взгляд, Елена вздыхает.