Книга Клятвы и бездействия, страница 118 – Сав Миллер

— Хорошо, – киваю я маме, разрешая продолжить. Ленни опять пытается подняться, но я останавливаю ее, вытянув руку. – Нет. Пусть объяснит, где была, а потом я позволю тебе вонзить эту штуку ей в горло.

Ленни косится с сомнением, но я уже не смотрю на нее, я перевожу взгляд и даю знак маме. Она открывает рот и выдыхает, собираясь с мыслями, но я быстро теряю терпение и снова вмешиваюсь.

— Как, черт возьми, ты узнала, что я здесь? И как вообще пробралась внутрь? – Я оглядываюсь и отмечаю, что окна и входная дверь не разбиты, куски стекла на полу не от них. Вспоминаю фонарь на крыльце, и в голову приходит еще одна мысль. – Ты следила за мной?

Мама облизывает губы и дергает головой – едва уловимое движение, но я все равно понимаю, что ответ «нет».

— Я не знала.

— И? Хочешь сказать, ты случайно после стольких лет приехала сюда в то время, когда я здесь живу?

— Ты два десятка лет здесь не появлялся, у меня не было оснований полагать, что сейчас будет по-другому.

Течение времени будто замедляется. Я смотрю на маму, пытаясь осмыслить ее слова и понять, была ли она все эти годы на острове.

— Что ты хочешь сказать? Откуда тебе известно, что я здесь не бывал? – Встаю, отхожу от дивана и принимаюсь крутить браслет на руке. – Откуда тебе знать, что я делал?

В комнате повисает давящая тишина. Я слышу, как волны снаружи, шурша, заползают на кромку песка. Даже через толстые стекла окон. Язык прилипает к нёбу, две волны – беспокойство и отчаяние – сливаются и приобретают размер цунами внутри, лишая возможности дышать, глотать и думать.

Ленни елозит на месте, по лицу видно, как ей не по себе, как она напряжена.

Мама выдыхает и пытается пошевелить пальцами руки, зажатыми коленом моей невесты.

— Потому что явсегда была рядом, sirts.

Резкая боль разрезает тело пополам.

— Вот как? – Слышу собственный язвительный смех – ужасные звуки даже для меня. Низкие, выдаваемые через силу, в каждом из них слышна боль и напряжение. – Почему же я тебя не видел? И не получал от тебя вестей? Зато хорошо помню, как постоянно звонил тебе, в течение нескольких недель после твоего отъезда, пока номер не перестал существовать. Помню, как писал письма до посинения пальцев и появления мозолей, но каждое письмо возвращалось, не дойдя до адресата.

Ярость во мне бушует пламенем, обжигает горло, отчего голос срывается, и фразы получаются будто надломленными, а слова опаленными, как душа и сердце.

— Я был на похоронах отца один, хотя все заверяли меня, что ты непременно приедешь. «Милина любила твоего папу больше всех на свете. Она не пропустит похороны». – Воспоминания оставляют горечь на языке, но меня уже не сдержать. – И я поверил. Конечно, она любила отца, раз все так говорят, конечно, она придет.

На ее глаза наворачиваются слезы, а я снова смеюсь только для того, чтобы не молчать. По-настоящему мне хочется лишь подойти к ней, обхватить руками горло и давить, пока не утихнет боль в моем сердце.

— Sirts, – произносит она шепотом, и почему-то выглядит такой же сломленной, как и я, хотя у нее нет на это права.

Вытягиваю руку в ее сторону и поднимаю палец.

— Нет. Не смей так меня называть. Тебе не удастся просто так вернуться в мою жизнь. Убирайся из этого дома.

Приняв слова за сигнал, Ленни вскакивает и подбегает ко мне. Она встает рядом, но не касается меня, однако и этого вполне достаточно, чтобы я ощущал тепло ее тела, только оно и становится исцеляющим бальзамом для вскрывшихся ран.