Книга Клятвы и бездействия, страница 117 – Сав Миллер

Я продолжаю изучать обстановку, пытаясь понять, что она сделала и не пострадала ли, и в какой-то момент у меня перехватывает дыхание.

Замечаю кровоточащие царапины на руках Ленни, струйку крови в уголке рта, но это уже не так меня заботит, ведь мне удается разглядеть лицо женщины.

Становится жарко, я не могу вдохнуть, словно внутрь меня проникло некое существо и выкачало весь воздух из легких, а вместо него разожгло огонь. Впиваюсь взглядом в раскосые глаза в форме капель, которые не видел больше двадцати лет.

— Мама?

Я не помню, сколько мне было лет, когда мама нас бросила.

Специально заставил себя забыть, чтобы не страдать.

Утрата – вещь всегда тяжелая, но она становится невыносимой, если понимаешь, что ее можно было избежать. Что все было бы иначе, если бы тебя любили достаточно для того, чтобы вернуться.

В моем случае это не так. Поэтому всю жизнь я убеждал себя, что мамы просто нет в этом мире.

У меня сохранилось лишь одно напоминание о ней – это дом на пляже, и больше ничего, ни одной фотографии, предмета одежды или записки, нацарапанной наспех и сунутой в мой пакет с обедом в школу.

Даже воспоминания мои стали расплывчатыми настолько, что почти исчезли. Любой факт можно стереть из памяти, если убедить себя, что этого не происходило.

Чтобы пережить уход мамы, я убедил себя, что ее никогда не было рядом.

Именно эту тактику я счел успешной, учитывая, что за многие годы она ни разу не дала о себе знать.

До сегодняшнего дня.

Черные волосы подстрижены короче, чем я помню, – приблизительно до подбородка, – и лежат взбитыми волнами. В остальном она не изменилась – кожа с легким загаром, красивые темные глаза, но вместо глубины в них пустота.

Ленни явно ошарашена моей реакцией при виде женщины. Вижу, как дрогнула рука, сжимающая деревянную ручку кисточки, но она ее не убирает, оставляет прижатой к шее мамы.

— Эта женщина незаконно проникла в дом и заявляет, что она твоя мать, – произносит Ленни. Возможно, решила, что ей послышалось, когда я назвал ее мамой. – Я поняла, что она лжет, ведь ты сказал мне, что твои родителиумерли.

— О,sirts. –Привычное в детстве обращение вызывает болезненный укол в сердце. Она думает, что сможет так расположить меня к себе? Каждый звук царапает, будто по телу провели лезвием с зазубринами, меня даже начинает мутить. Сжимаю челюсти так сильно, что вскоре перестаю их чувствовать.

Как она смеет.

Складываю руки на груди и смотрю на Ленни.

— А еще я говорил, что в доме живут привидения.

— Нет. – Она мотает головой и таращит глаза. – Ты этого не говорил. Черт, ты серьезно? Скажи, на чердаке живут призраки?

— В доме нет чердака.

— Это не… – Она фыркает и делает попытку подняться. – Слушай, прости, что я…

— Не двигайся, – останавливаю ее я.

Ленни приподнимает бровь и смотрит с тревогой и непониманием.

— Что?

— Мы не отпустим ее, пока не скажет, зачем явилась.

— Если позволишь, я объясню…

— Не позволю. Не желаю жить до конца дней с тем, что услышу.

Ленни хмурится.

— Может, все же стоит дать возможность…

Я отталкиваюсь от спинки дивана, подаюсь вперед, к самому ее лицу. Она смотрит, не моргая, цвет морских вод успокаивает мой гнев, чем дольше смотрю, тем легче становится.

Мне совсем не хочется, чтобы он вновь нахлынул, но отчего-то поворачиваю голову и смотрю на лежащую на полу маму. И вот опять ощущаю гнев, он охватывает меня медленно, как волна прилива, накатывающая на берег, ее ничто не остановит на пути.