Книга Дочь поэта, страница 89 – Дарья Дезомбре

Меня тошнило от картинок перед глазами. Тело Алекс в шрамах. Видел ли он эти шрамы в темноте? И если да, почему они его не остановили? Но ярилась я в этой паре, как ни странно, вовсе не на насильника. Этот полупрозрачный персонаж не мог возбудить меня даже на злость. Нет, меня бесила жертва. Почему она позволила сделать это с собой? И не зятю, а другому человеку — много раньше. Сколько лет ящер играл с ней в свою милую игру: любимая/нелюбимая дочь? Сколько раз ребенок, еще не сумевший выработать механизмов защиты и потому совершенно безоружный перед главным в его жизни взрослым, может подвергаться сильнейшей манипуляции — любовью? Кто в этой компании был официально любимым? Ведь первый принцип тут — разделяй и властвуй, этому даю, а этому — не даю, как ни проси.

Я крутила пустой стакан от пива в руках. Заказать ли еще алкоголя, чтобы окончательно обнаглеть и прийти в офис к Алекс? И сказать напрямую: тебе давно пора к психотерапевту, сестра. Проработать старые травмы.

И видела перед глазами Алекс, ледяную Алекс, закованную в иронию, как в броню.

«Милая Ника, повсюду сующая свой нос. Как думаешь, просто ли шаг за шагом вновь вспоминать все то, что так хотелось забыть? Разве не в этом суть терапии:вновь и вновь проходить по пустынным ледяным полям своего детства?»

Конечно, именно Алекс чаще всего оказывалась козлом отпущения. Неправильной девочкой, которую вечно сравнивали с правильной — аккуратной, прилежной, доброжелательной Анной.

«Ты разве не помнишь, как он умело переключал тумблер — от обезоруживающей нежности — к вселенскому холоду, — могла бы сказать мне Алекс. — Эдакие американские горки».

О да, еще как помню.

«А ведь ты всего лишь литсекретарь. Наемный работник. В любой момент можешь повернуться, кинув ему в лицо те гроши, которые он тебе платит, и уйти, — могла бы сказать мне Алекс (и как бы ошиблась!). — У меня такой возможности не было. Я с рождения оказалась в ловушке. Как может маленький человек сопротивляться нелюбви? Делать вид, что ему наплевать? Считать, что он этого заслуживает? Ерничать, хамить, ненавидеть свою сестру, идеального ребенка?»

«Ей тоже было непросто, — ответила бы я. — Когда ты у отца в фаворитах, страшно потерять свой статус. Ты так стараешься быть приятной во всех отношениях, что забываешь, чего хочешь сама. Как результат — тебя еще проще дергать за ниточки. Заставить пойти на журналистику. Бросить неподходящего бойфренда. Господи, даже сделать аборт. А потом принудить писать, писать всю жизнь постные статьи, чтобы, не дай бог, никого не задеть из литсообщества — дабы те, в свою очередь, никогда не обидели бы твоего отца».

Да, в детстве он всегда водил на свои творческие вечера именно Аню — вспомнила я черно-белые фото из газет, которые сама же и подшивала в архив. Она была постарше, помиловиднее. Это потом, догадалась я, Аня разочаровала папу: пополнела, не взлетела на журналистский Олимп, не попыталась выйти на интернациональную арену: а как бы хорошо смотрелись статьи о диссидентском поэте где-нибудь в «Нью-Йоркере»? А тем временем перекованная в энергию злость Алекс, талант Алекс, ее желание доказать — вопреки! — сделали свое дело. Она стала звездой, с которой папе захотелось фотографироваться в модной прессе. Глянец не пахнет!