Книга Дочь поэта, страница 92 – Дарья Дезомбре

— Екатерины Заполоцкой.

Он хмыкнул.

— Господи, зачем тебе? Да и дела там никакого нет.

— Как она умерла?

— Гипотермия, я ж тебе говорил. Она, так-то, была не совсем в себе. Бродила зимой по городу, села на скамейку. А утром — уже труп.

Вспомни, — вдруг вспыхнул в моей голове летний день, чашка кофе в моих руках, цветущий сад. Бессонница, боль в желудке, сердцебиения, одышка.

— Все жены Двинского в определенный момент оказывались не в себе, — тихо сказала я. Но он услышал.

— Да. Вовремя моя мать свинтила, — хмыкнул он.

— Достань мне это дело, — повторила я. И положила трубку.

Ветер гнул, лишая последних желтых облаток, ветки берез за окном. Один листок — идеально-золотой, влетел в приоткрытое окно. Я взяла его за черешок, повертела в пальцах. Все уже вроде понятно. Но не совсем. Я прикрыла глаза, пытаясь вспомнить в деталях разговор, подслушанный мной на крыльце.

Катя, мать Алекс и Анны, стала забывчива. Как Валя сейчас. В день своей смерти Катя лежала в ванне, а Алекс сидела рядом и читала ей. Читала Алекс очень плохо для своего возраста, никто тогда не грешил на дислексию, винили только ребенка. Алекс стыдилась себя. И злилась. Вот и сорвалась, закатила скандал по поводу порванного костюма для соревнований по художественной гимнастике. Катя поехала в город за злополучным трико, вылетела, прямо с мокрой головой на мороз. Темнота, плюс лютая питерская стынь — влажная, она пробирает тебя до костей.

Что случилось с Катей той ночью? Она потерялась? Я поежилась. Невозможно. Как потеряться в многомиллионном городе, где у Кати, кроме мужа, с которым, она, положим, накануне поругалась, были и родные, и наверняка какие-никакие друзья… Нет, поняла я. Это был жест отчаяния. И он никак не связан с той розовой тряпочкой, что я отыскала на чердаке. И с тем, что измученная тренировками и чтением по слогам девятилетняя Алекс устроила матери истерику.

Почему же никто не объяснил девочке и в девять, и много позже, что это не ее вина? Потому, ответила я себе, что Алекс не сопротивлялась и ни с кем ничего не обсуждала. Просто сразу признала эту вину за собой: как некую данность. Наконец-то в ее существовании появиласьпусть мрачная, но логика: папа прав, что ее не любит. Она не только не способна нормально читать и писать на великом и могучем, она еще и довела свою мать до смерти.

И вот Алекс бросает гимнастику, где делала какие-никакие успехи. Иными словами, бросает последнюю детскую попытку эту любовь заслужить. И решает, что достойна только порезов на теле. Порезов на теле, а позже — еще и алкоголя и беспорядочных половых связей.

И все же. Именно Алекс уловила колесики того же дьявольского механизма, что в свое время перебирал зубчиками в их семье с еще живой матерью, а теперь прокручивался в отношениях отца уже с Валей. Вот почему она бросилась помогать мачехе, поняла я. Вот почему сделала все, чтобы вывести на чистую воду его манипуляции с несуществующей аварией. Мы все помогаем третьим лицам. И никогда себе.

Я скинула халат и легла под прохладное одеяло. «Все примерно уже понятно. — сказала я себе, глядя в потолок. — Но не до конца».

— Видите ли, — объяснил мне Двинский, — для получения Госпремии старых заслуг маловато. Нет, они, конечно, тоже важны — для этого мы с вами, Никочка, и приводили в порядок архив, но правильной биографии и полного собрания сочинений недостаточно: нужно показать им, что старикан — то бишь я! — жив еще, курилка. И для оживления, так сказать, моего литературного полутрупа мне, боюсь, опять потребуется ваша помощь.