Онлайн книга «Дочь поэта»
|
Окошечко летом закрывалось только на ночь, чтобы в туалете было не слишком зябко поутру. И я была первой, кто открывал его, ознаменовывая сим незатейливым действием начало нового дня. Когда же ситуация изменилась? В начале августа, пожалуй. Я заметила, что уже не являюсь утренним первопроходцем: окошко оказывалось открытым, а в туалете витал остаточный запашок. Чего-то, что я не смогла определить сразу, ибо запашок не входил в краткий список обычных туалетных ароматов и не являлся ядреным хвойным амбре из флакона освежителя воздуха, притулившегося в уголке для самых тактичных визитеров. Однако даже остаточный его флер поднимал из глубин моей души какие-то отвратительные воспоминания. Настолько страшные, что сознание блокировало их несколько дней подряд, пока я наконец его не узнала. А узнав, некоторое время в задумчивости сидела перед открытым окном своей комнаты. Так пах сортир в нашей квартире, когда в перерывах между химиями отца отправляли домой. Видите ли, больных раком частенько выворачивает наизнанку, и запах рвотных масс, пусть сейчас же спускаемых в унитаз, напоминает вам, что смерть, скорее всего, притаилась неподалеку. Доходило до меня до смешного медленно: итак, в доме никто не болен той же болезнью. Если бы кто-то оказался под «химией», я бы его мгновенно вычислила — симптомы мне слишком хорошо знакомы, упустить их я бы не смогла. Банальное отравление не случается регулярно по утрам. Как и приступы рвоты при булимии не происходят на пустой «утренний» желудок. Прошу, не обвиняйте меня в тупости: иногда самые простыеобъяснения приходят нам в голову в последнюю очередь. — Бедняжка, — сказала какая-то тетка в пригородной электричке своей товарке. — С первым-то у нее все легко прошло, а со вторым каждое утро выворачивает… Ах, не смерть, но жизнь вступала в свои права, — прошептали бы нежные сентименталисты осьмнадцатого веку. Одна из женщин в нашем доме беременна. Но это не я. Не я! Я была в такой ярости, что впервые не позвонила Славе, не бросилась готовить, а из продуктов купила лишь чипсы к бутылке вина. Я сидела за столом, сжав в ладонях бокал, перекатывая в памяти детали прошедшей недели. Кто?! Логично было бы предположить, что гормональная терапия Анны наконец сработала, однако вспоминая поведение старшей дочери Двинского, я, как ни тщилась, не могла обнаружить ни отечности, ни рвущейся наружу радости женщины, наконец-то реализовавшей свою мечту стать матерью. В конце концов, размышляла я, наливая себе третий по счету бокал вина, это могла бы быть и Алекс — что в этом такого? Барышня детородного возраста, любительница выпить (и не мне нынче, в дуэте с бутылкой, ее осуждать) и танцевать ночь напролет в модных клубах. Двинский, посмеиваясь, частенько говорил, что его девочка «слаба на передок», выражая, скорее, отцовскую гордость сим фактом. Возможно ли, чтобы при своем стиле жизни она не предохранялась? Или — тут я похолодела, дело было вовсе не в моих сестрах, а в прозрачной мачехе? Может ли случиться, что отец, в его преклонном возрасте… Меня передернуло. Конечно может. Для чего иначе мужчина женится на барышне, не отягощенной ни интеллектом, ни образованием, а лишь свежим лицом и телом, как не для того, чтобы подстегнуть свое гаснущее либидо? У детей пожилых отцов, говорят, больше шансов стать вундеркиндами. Да что там! Гениями! У троих, уже имеющихся у него дочерей с этим явно не задалось. Мы проиграли там, где, оказывается, еще был шанс выигрышного билета. |