Книга Дочь поэта, страница 105 – Дарья Дезомбре

— Ты хотела сказать — важны только ваши с ним отношения, так?

— Ну хорошо. — Я пожала плечами. — Почему меня должны волновать остальные?

— Остальные — это я, Ника.

— Ты согласился. Сам. — Чувствуя нарастающее раздражение, я упрямо выдвинула подбородок. Кулинарные гуру в интернете утверждают, что тесто чувствует ваш настрой. Если так, оно рискует превратиться в моих руках в камень.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. — Он взял, преодолевая сопротивление, мою руку в муке.

— Я и счастлива.

— Тебя используют.

— Мне наплевать.

— Это порочный круг. Он использует тебя, ты используешь меня…

— А тебе использовать, выходит, некого? —Я выдернула руку. — И из-за этого ты полагаешь, что лучше нас? Мы, значит, испорченные интеллектуалы. Вруны. Манипуляторы. А ты — светлый провинциальный мальчик, за правду и любовь?

Я с грохотом поставила пирог в обдавшую меня жаром духовку. Встала, прислонившись к плите. Скрестила руки на груди.

— Что ты знаешь про любовь, Славик? Кто тебя за всю жизнь любил? Мама-инвалид? И то по необходимости? При отсутствии выбора? От безысходности.

Он молчал, но я видела, как все глубже прятались в карманы растянутых джинсов острые кулачки. Кузнечик.

— А ты изменилась. — Он и правда смотрел на меня во все глаза, будто впервые увидел. — Этот человек плохо на тебя влияет.

— Я не изменилась, — произнесла я медленно, не опуская глаз. — «Этот человек» — мой отец. Мы похожи. Вот и все.

Он покачал головой, будто отрицая этот факт: нет!

— Черт, я же вижу, как ты стараешься! Жертвуешь временем, достоинством, чтобы стать к нему ближе… А в результате просто разрушаешь себя, Ника. Это путь прямиком в бетонную стену.

— А ты — просто ревнуешь.

Он наконец вынул руки из карманов, решительно отряхнул их от муки.

— Думаю, пора пойти и рассказать ему правду!

Я почувствовала, как сжалось от ярости горло.

— Только попробуй, — свистящим шепотом сказала я. — И никогда меня больше не увидишь.

Он замер, недоверчиво вглядываясь в мое лицо. Текли секунды. Он резко отвернулся. Дернулся кадык.

— Да к черту тебя! Тебя и всю твою новую семейку!

Он вылетел из кухни. Я стояла, прислушиваясь к звукам в тамбуре — вот он яростно втискивает ступни в свои ортопедические ботинки, вот замедлился — несколько мгновений мне в подарок — если вдруг побегу его останавливать. Я не двинулась с места.

Хлопнула дверь, а я все стояла и смотрела в темный прямоугольник окна, где отражалось мое новое одиночество: абажур над столом в мучной поземке, полуоткрытые дверцы кухонного шкафа, некрасивая полная женщина в халате обхватила себя руками. А очнулась лишь тогда, когда из духовки потянуло гарью. Молча вынула черный пирог. И почему-то расплакалась.

…В тот день все встали рано. Распахнулось со скрипом тугое окно в комнате Двинского, взлетели, забились на сквозняке белые занавески. Двинский брился тщательнее, чем обычно, долго жужжала электробритва. Следом наступил черед Алекс. Еще накануне пришла большая матовая коробка, из которой младшая дочь вытащила, подмигнув, чехол с завитком торчащей вешалки. За последний месяц Двинский несколько раз ездил на примерку в ателье, все члены семьи знали, что их ждет «явление народу», и все равно искренне ахнули, когда тот вышел к столу: идеально сидящий черный смокинг, кипенно-белая гофрированная рубашка, острый стоячий воротничок подпирает падающие щеки.