Книга Дочь поэта, страница 100 – Дарья Дезомбре

— Привет! — раздался голос от входной двери. Мы с Валей замерли. Я — с тряпкой у холодильника.

Слава переминался на пороге. Наткнувшись на мой ледяной взгляд, перевел глаза на Валю.

— Я Вячеслав. Молодой человек Ники. Извините, что без приглашения.

— Ой! — Валя спрыгнула с подоконника, вытерла руки о полотенце. — Зачем приглашения! Проходите, пожалуйста. Рада познакомиться, Валентина.

— Вы, вижу, дачу на зиму закрываете. —Все так же избегая смотреть на меня, он подскоком переступил через порог. — Значит, я вовремя.

— Не значит. — Я с силой захлопнула холодильник. Валя испуганно вздрогнула, улыбка ее пропала.

— Уууу! — Славик по-хозяйски прошел внутрь. — Не обращайте на нее внимания, Валентина. Грустно в этом признаться, но моя возлюбленная не больно-то гостеприимна. Вот скажите, вы трубы продули на зиму?

— Нет. — Валя беспомощно переводила взгляд с напряженной меня на расслабленного Славу.

— А если сильные заморозки? У вас же унитазы стоят, да? Их тоже нужно обезопасить — а ну как лопнут?

Я закатила глаза — позер. Впрочем, пусть займется. И унитазами, и трубами. Сделала приглашающий жест — прошу!

— Мышеловки поставили? — услышала я его приглушенный голос уже из ванной на первом этаже. Валя в ответ пискнула что-то утвердительное. Бедная мышка, избежавшая мышеловки.

Так мы работали до наступления сумерек. А дальше погрузили приготовленные чемоданы и сумки в машину и выехали в город. Валя настояла, что будет сидеть сзади, тактично отдав Славе место рядом со мной. Я села за руль, включила джаз. Приморское шоссе вечером буднего дня было почти пустым.

— Прости меня, пожалуйста. — Он снял мою руку с руля и поцеловал в ладонь. Я скосила глаза на Валю за нашими спинами — она изо всех сил делала вид, что спит. Не отрывая взгляда от дороги, я дождалась конца поцелуя и вернула руку на руль. Нога Славы нервно подрагивала рядом.

— Знаю, я поступил подло. Но я не жалею, даже если это значит, что я тебя окончательно потерял. Прости, если сделал тебе больно. Или, может, тебе кажется, что я тебя предал?

Я молчала, глядя только вперед.

— Я не предал тебя, Ника. Я остался верен тебе до конца. Я просто хотел вернуть тебя. Ту, какой ты была до встречи с ним. Ты начала меняться. — Он сглотнул, вспоминая. — Скоро до тебя настоящей было бы уже не достучаться.

Фонари летели на нас, перемежаясь с сосновыми стволами, желтые облака в темном небе, напротив, оставались недвижимы. Я молчала. В чем он был не прав? В некотором роде его поступок действительно был актом любовной отваги.

— Ты простишь меня? — он повернул ко мне испуганное лицо. Дергался уголок рта.

Я вдруг вспомнила, как мы впервые поцеловались. Это было еще до появления в моей жизни ящера — до моего личногомезозоя. Я глядела на несущийся сквозь меня темный пейзаж. Кто еще у меня остался? — думала я, стараясь не отвлекаться на дрожащие губы человека рядом. Кто еще любит меня в этом мире?

— Ты должна простить меня, Ника! — Я опустила глаза на сжавшуюся в кулак на колене маленькую руку. — Прошу тебя! Ты должна простить меня, Ника, ты должна…

— Я подумаю, — прервала его я. И, не поворачивая головы, нащупала его руку, разжала кулак и вложила в жесткую ладонь свои пальцы.

В каждой секунде в этом мире, говаривал один болгарский поэт, длинная вереница людей плачущих и еще одна, покороче, — смеющихся [8]. Но есть и третья, состоящая из людей, которые уже не плачут и не смеются. Самая печальная из всех. Если вам кажется, что я смеюсь как-то нарочито и плачу как-то напоказ, то вам не кажется. Это сказала мне Нина. Я встретила ее утром на песчаной кромке близ воды. Я решила пробежаться с утра — рядом с Двинским все стремятся к совершенству. Я не исключение. Мне пришлось попросить его пока ничего не рассказывать остальным членам нашего дачного бытья, оставить между нами нашу тайну, хотя бы еще на месяц. А за это время, решила прилежная девочка Ника, она похудеет — станет, конечно, не как Алекс, и даже, скорее всего, не как Анна, но лучшей версией себя. Девочка Ника, ненавидящая спорт всеми фибрами своей филологической души, выбежит на пляж в такое раннее утро, когда ее, в старых трениках, никто не увидит, кроме переругивающихся над розовеющей водой истеричных чаек.