Книга Слово о Сафари, страница 162 – Евгений Таганов

— Ну и что тут плохого? — не мог взять в толк Аполлоныч.

— А то, что нам нужно обезопасить себя от любых забастовок, чтобы все бригадиры, если понадобится, могли занять основные рабочие должности и спокойно провести любой локаут.

Командоры молчали, пережёвывая услышанное.

— А что, здравое зерно в этом есть, — первым согласился лазурчанский мэр.

— Интересно только, как ты заставишь пожилых бригадиров в истопники даже на десять дней пойти? — выразила сомнение мадам Матукова.

— Знаю, как, — отвечал ей любимый братец.

Это действительно стало следующей целью егокомиссии — приведение в порядок всех симеонских рабочих мест, дабы не увеличивать их количество, а просто лучше перераспределить. Изначально, закладывая фундамент Сафари, мы предполагали, что на двух работников у нас будет приходиться один сервисный массовик-затейник, фактически же пришли к раскладу пятьдесят на пятьдесят. Половина трудяг строила дома, варила пиво, шила джинсы, а вторая половина стояла за прилавками, снимала телепередачи, рисовала эскизы интерьеров, перестилала постельное белье в гостиничных номерах. Что было само по себе хорошо, но чрезмерно. По Дрюниному же раскладу, введение любой новой сервисной должности необходимо было сопровождать возникновением двух других — не сервисных.

— Долой курорт, даёшь государство рабочих и крестьян! — куражился барчук.

— Как ты собираешься это всё разграничить, если сам предлагаешь каждому быть совместителем на двух-трёх работах? — недоумевал Севрюгин.

— Это уже дело техники. Главное, чтобы вы согласились с самим принципом самоограничения.

— Самоограничения чего? Комфорта и культуры?

— И культуры тоже. Деревья до неба не растут. Сафари никогда не будет крупной культурной единицей, а вот отметить себя в истории как самый оптимальный социум нам вполне по силам.

— Так ведь везде в Европе именно так — пятьдесят на пятьдесят — все рабочие места и делятся, — не без ехидства аргументировал Чухнов.

— Через пятьдесят лет и мы будем так делиться, а пока надо ещё как следует сорганизоваться, — стоял на своём молодой Ворончёнок.

Что было против этого возразить? Ничего. И разрешение на тотальный оптимум Андрей-Дрюня получил. Как и предполагалось, среди старых галерников немедленно началось сильное брожение умов. Годы-то летели, и тридцатилетние фермеры становились сорока- и пятидесятилетними боссами, которым не слишком улыбалось доказывать свой верноподданнический сафаризм в горячих цехах и легионерских разъездах по новой. И потянулся ручеёк наших ветеранов-начальников на материк, на руководство каким-либо сафарийским филиалом, где всех этих дёрганий не было. Чего Дрюня, собственно, тайно и добивался, чтобы дать возможность попробовать себя на их местах более динамичным выдвиженцам, которые не отказывались периодически повкалывать простыми работягами.

Поначалу внешних перемен было мало. Чтобы зряне тревожить людей, на их существующие служебные компьютерные столы никто не покушался. А потом уволилась и уехала с семьёй на материк главная бухгалтерша зверофермы, и на её место никого не взяли. Затем отбыла за границу, в Израиль, директорша симеонской столовой, и опять на её место никого не взяли. То есть внутри бухгалтерии и столовой служебная подвижка произошла, но штат при этом и там и там на одну единицу сократился. Дальше всё продолжалось в том же духе. Слиянию и упразднению начальства подверглись несколько цехов и мастерских. Как ни сопротивлялся Ивников, в одно целое были объединены телеканал, театр, филармония и оба стационарных кинотеатра. Оптимум он оптимум и есть.