Книга Слово о Сафари, страница 164 – Евгений Таганов

Но ведь среднеумие — это ещё не высокоумие. Среднеумный вытаскивает на свет десять библейских заповедей и говорит: вот только ими и надо пользоваться. Не убий, не прелюбодействуй и так далее. Или: не суди и не судим будешь. А если я хочу и судить, и судимым быть? Если это для меня единственный убедительный смысл: оценить всё по-своему? Разве это не законное право всякого человека — прорываться к самой сути вещей? Если я не буду этого делать, то сам для себя превращусь в бесцветное травоядное животное, и, лишь прорвавшись через сложившиеся догмы, становлюсь личностью, и уже не теоретически, а практически могу определить, что для меня хорошо, а что плохо?

Быть среднеумным — самая унизительная вещь на свете, полное искажение самой мыслительной деятельности человека. Уж лучше любая тупость и невежество, чем это среднеумие. Недаром в нашем отечестве столько пьяниц и доминошников, среди них немало тех, кто, не достигнув больших высот, напрочь отверг для себя этот срединный путь.

Если ты умный, то будь умным до конца.

Эра Интернета и мобильников наступила на Симеоне сразу и вдруг. За какой-то месяц треть телефонов весной 1996 года обрели соответствующие интернетовские приставки, а на Заячьей сопке возник свой узел сотовой связи. Первые мобильники едва вмещались в руку, но работали достаточно качественно. Пейджеры тоже появились, однако от них быстро отказались — прямая связь была гораздо предпочтительней.

С приходом этих новинок жизнь симеонской молодёжи кардинально изменилась. В то время как на остальной планете сидение за компьютером вело к постепенному оглуплению тинейджеров, у нас случилось всё прямо наоборот. Как не без сарказма заметил Аполлоныч:

— Произнеся миллион раз слово «интеллект», мы добились-таки того, что нашим чадам, в отличие от их компьютерных сверстников на материке, стало сладко превращаться в образованных людей.

Да и то сказать, 22‑летний Дрюня и 23‑летняя Катерина с их следопытами и мотовзводниками являлись для новой поросли уже средним поколением, замшелым и старорежимным, которое немедленно нужно было превзойти.

Началом грядущих перемен послужило возникновение большой группы недорослей, которая ни после второго, ни после третьего курса ПТУ не смогла поступить ни в какие вузы. По инерции они продолжали виться вокруг училища, посещая его спортивные площадки и дискотеку, а потом вдруг сами потребовали преобразовать ПТУ в СУПИ (Симеонское училище полиграфии и искусства) с шестилетним сроком обучения и выдачей полноценного вузовского диплома. Кто-то проведал, что в московском Литературном институте на целом курсе учится по 40–45 человек:

— Так и у нас можно набрать курс на 30–40 человек.

Зграю их требование порядком озадачило. Когда-то студенческий кампус был едва ли не главной целью Сафари, потом поняли, что не по Сеньке шапка, и вот теперь снова.

— И кому нужны будут наши местечковые дипломы? — кривился Севрюгин. — Официально их никто не признает.

— А им чужое признание и не нужно. Собираются работать только на Симеоне, — разъясняла более осведомлённая Катерина.

— Ну да, большими творческими работниками в «Робинзоне», театре и телестудии, — саркастически вторил ей Дрюня.

— Хорошо, один курс там и в самом деле можно будет трудоустроить, а потом каждый год будет по новой тридцатке,и что? — вопрошал в пространство Чухнов. — То-то Павлу будет в кайф плодить в Сафари его любимых журналюг!