Книга Парижский роман, страница 81 – Рут Райшл

– О чем вы говорили? – Стелле показалось, что ее изгнали из рая. Она с грустью обернулась на закрытую дверь.

– Мадам Бонне сказала, что ее родители переехали сюда в 1930 году.

У Стеллы все оборвалось внутри.

– То есть Викторину они не знали. Она к тому времени уже умерла. – Девушка чувствовала себя опустошенной, побежденной. А ведь они подобрались так близко… Стелла тоскливо вздохнула. Что теперь делать?

– Но она сказала, что ее мама еще жива и она спросит, слышала ли та что-нибудь о Викторине.

Ну, хоть какая-то надежда. Пусть и маленькая.

– Проблема в том… – Люси засунула руку в пакет, вытащила печенье и протянула Стелле. Оно было еще теплым. Девочка продолжила: – Что ее mamanочень старенькая и живет в деревне. Но мадам Бонне собирается к ней в гости в следующие выходные и спросит, помнит она что-нибудь. Нам она сказала прийти через две недели.

Стелла вздохнула, чувствуя, что вновь теряет надежду.

– Можно, конечно. Но ждать долго, а пока, думаю, нам нужен новый план. Давай навестим мадемуазель Дюзень и выясним, нет ли у нее новостей от коллег из Нью-Йорка.

* * *

По дороге в Париж они почти не разговаривали, усталые и разочарованные. Но в Отделе эстампов библиотекарь встретила их так тепло, что настроение сразу улучшилось. Из живописного зала она повела их в небольшую комнатку для переговоров.

– Мне пришел ответ из библиотеки Моргана. – Мадемуазель открыла папку, достала ксерокопию какого-то документа и ткнула в строку. – Мане действительно упомянул Викторину в своей маленькой carnet[58]. Хотя, – добавила она с легким раздражением, – он неправильно написал ее имя. – Женщина фыркнула. – Типично! Зато записал ее адрес, и это нам кое-что дает. В то время, когда он писал «Олимпию», его натурщица жила на улице Мэтр-Альбер, 17.

Стелла заметила и оценила, что мадемуазель Дюзень говорит очень медленно, чтобы ей легче было понять.

– Я знаю эту улицу! – воскликнула Люси. – Она рядом с папиным книжным магазином.

– Сейчас это хороший район. – Библиотекарь улыбнулась девочке. – Но когда там жила Викторина… – Она запнулась. – Достаточно сказать, что до 1844 года эта улица называлась rue Perdue,Затерянной улочкой. Эти места описал Гюисманс… – Она протянула Стелле ксерокопии нескольких страниц и указала на Люси. – Disons que ce n’est pas un endroit pour les enfants[59]. Возможно, вы сможете найти кого-то, кто вам это переведет.

– Там было еще хуже, чем в квартале, где она родилась? – спросила Стелла.

– Вы даже не представляете. Намного хуже. Гнусное, ужасное место. Еще я нашла, – она порылась в бумагах, – описание Викторины, сделанное в то время, когда «Олимпия» Мане была подарена государству – то есть в конце века.

Она уставилась на страницу.

– Это тоже не для ребенка, – вздохнув, мадемуазель повернулась к Люси и снова заговорила.

– Она говорит, – перевела Люси, – что картины Викторины были на той большой художественной выставке…

– Салоне?

Люси кивнула:

– Шесть раз. И в первый раз, в 1876 году, там была картина, на которой она нарисовала сама себя.

– Автопортрет?

– И вот его, – мадемуазель Дюзень перешла на английский, чтобы подчеркнуть важность своих слов, – именно его вы должны найти! Подумайте, как много это откроет!

До этого момента Стелле даже в голову не приходило, что Викторина могла написать себя. Теперь дело принимало иной оборот. Раньше она надеялась найти картину – любую картину – просто для того, чтобы исправить и уточнить архивные записи и восстановить достоинство Викторины. Но автопортрет – совсем другое дело. Он расскажет, какой видела себя эта женщина – та, которую множество мужчин изображали очень по-разному.