Книга Код Кентавра, страница 6 – Даниэль Кирштейн

И тут она их увидела. Прямо перед собой. Ноги. Обутые в тяжелые, черные ботинки с толстой рифленой подошвой, доходящие почти до колена. Ботинки стояли неподвижно, твердо, на металлическом полу, в нескольких шагах от нее. Штаны из плотной темно-серой ткани были заправлены в берцы. Выше она разглядеть не могла — сил поднять голову уже не было. Но само их присутствие в этой стерильной пустоте было угрожающим. Они не выглядели дружелюбными. Они выглядели как часть этого холодного, чужого места.

Послышался тихий щелчок — может быть, застежка на одежде, или звук какого-то устройства. А потом — низкий, спокойный голос, произнесший что-то на совершенно непонятном языке. Слова были короткими, отрывистыми, с жесткими согласными, и не имели ничего общего ни с одним земным наречием. Они прозвучали в стерильной тишине отчетливо, не выражая ни удивления, ни угрозы — скорее, констатацию факта. Чьего-то присутствия. Ее присутствия.

Лина попыталась ответить, издать хоть какой-то звук, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Тело стало неподъемным, свинцовым. Холодный металл пола ощущался всем телом, каждой клеточкой кожи сквозь тонкую одежду. Он вытягивал остатки тепла, остатки сил. Голова раскалывалась, и перед глазами снова поплыли цветные пятна, на этот раз медленно гаснущие, словно догорающие угли. Мир сужался до точки. Звуки отступали, становясь глухими и далекими, как будто она погружалась под воду. Тяжелые ботинки все еще стояли перед ней, монументальные,неподвижные. Были ли там другие люди? Она не знала. Не могла уже поднять взгляд. Тяжесть накатывала волнами. Это была не просто усталость — это было полное истощение, системный сбой организма, пережившего нечто запредельное. Мозг, отчаянно пытавшийся обработать шквал невозможных данных — переход, новое место, чужой язык — сдался. Защитные механизмы взяли верх, отключая систему, чтобы спасти ее от окончательного разрушения.

Последнее, что она ощутила — это холод пола под щекой и странное, отстраненное осознание своего положения: она лежит, беспомощная и сломленная, в совершенно чужом, непонятном мире, у ног кого-то, кто говорит на языке звезд. А потом и эта мысль растворилась. Тьма, которую она так боялась во время безумного полета, теперь приняла ее в свои объятия, как старого друга. Мягко, неотвратимо, она накрыла ее с головой, стирая остатки боли, страха и этого странного, холодного, металлического места. Мир снова взорвался, но на этот раз — тишиной и полным, абсолютным небытием. Лина провалилась в беспамятство, беззащитным, грязным свертком с далекой планеты на сияющем полу неизвестности.

Возвращение к сознанию было медленным, тягучим, как подъем со дна глубокого, мутного омута. Первым пришел звук — тихий, монотонный, едва различимый гул. Он вибрировал где-то на грани слышимости, проникая сквозь ватную пелену беспамятства. Затем — запах. Резкий, стерильный, бьющий в нос. Смесь чего-то медицинского, похожего на антисептик, с отчетливым привкусом озона, как после сильной грозы, только без свежести — холодный, искусственный запах.

Лина попыталась вздохнуть глубже, но грудную клетку тут же свело тупой, ноющей болью, отдававшейся эхом в каждом ребре. Голова раскалывалась, словно по ней методично били молотком изнутри. Каждый удар пульса отдавался в висках болезненным толчком. Тело ощущалось чужим, непослушным, налитым свинцом. Она застонала, звук получился слабым, похожим на скрип несмазанной петли.