Книга Код Кентавра, страница 5 – Даниэль Кирштейн

Звуки превратились в физическое ощущение. Оглушительный рев, который, казалось, рождался не снаружи, а внутри ее черепа, был сложен из множества слоев. Низкий, вибрирующий гул, похожий на дыхание колоссальной машины, заставлял дрожать каждую клетку тела. Пронзительный,высокий стон, словно плач умирающей звезды, резал слух и вызывал иррациональную тоску. И сквозь все это — резкий, скрежещущий звук рвущегося металла, словно кто-то вспарывал обшивку звездолета гигантским консервным ножом. Она летела. Или падала. Или ее тащили сквозь что-то плотное и одновременно пустое. Чувство направления исчезло. Ее тело то сжимало невидимыми тисками, грозя раздавить кости в порошок, то растягивало, как резиновую ленту, до предела, до грани разрыва. Ледяной холод пробирал до мозга костей, тут же сменяясь волной удушающего жара, от которого пересыхало во рту и казалось, что кровь вот-вот закипит в жилах. Воздуха не было, но инстинктивное желание вдохнуть разрывало легкие. Сознание металось, как испуганная птица в клетке. Она пыталась ухватиться за какую-то мысль, за воспоминание, но все ускользало, дробилось, искажалось. Страх был. Он впился ледяными когтями в самое нутро, парализуя волю. Ужас перед абсолютной неизвестностью, перед полной потерей себя в этом хаосе. Но где-то под слоем паники шевельнулась искра — та самая, что заставила ее коснуться сферы. Искра отчаянного любопытства. Что это? Куда ее несет? Даже если это конец, то какой?.. Мозг отчаянно пытался анализировать неанализируемое, найти логику в безумии, но раз за разом срывался в штопор сенсорной перегрузки. Сколько это длилось? Несколько ударов ее бешено колотящегося сердца? Или целую эпоху, за которую успела родиться и умереть не одна галактика? Время потеряло смысл, стало таким же пластичным и ненадежным, как и пространство.

И вдруг — обрыв.

Рев стих так резко, что наступившая тишина оглушила сильнее любого шума. Бешеное движение прекратилось с инерцией, от которой потемнело в глазах. Тело, лишенное поддержки неведомой силы, камнем рухнуло вниз. Удар о твердую, холодную поверхность был жестоким. Он выбил остатки воздуха из легких сухим, болезненным кашлем и встряхнул все внутренности. Голова гудела, как треснувший колокол. Мир перед глазами все еще плыл, состоя из остаточных вспышек света и цветных пятен. Сквозь туман боли и дезориентации Лина заставила себя приоткрыть глаза. Ресницы слиплись, веки были тяжелыми, как свинец. Но то, что она увидела, заставило остатки ее сознания зацепиться за реальность.

Пол. Не асфальт, не линолеум. Металл. Холодный, серо-стального цвета,покрытый четким, рифленым узором из шестиугольников, чтобы не скользить. Он блестел в резком, синеватом свете, льющемся откуда-то сверху. Воздух был другим — холодным, стерильным, с отчетливым привкусом озона и чего-то еще, неуловимо химического, как в операционной. Запахи дождя, пыли и городской грязи исчезли бесследно. Она с трудом повернула голову, чувствуя, как протестует каждый мускул шеи. Стены. Высокие, гладкие, тоже из металла или какого-то похожего материала, без единого окна. В них были встроены панели, некоторые темные, другие слабо светились непонятными символами и диаграммами. Линии были строгими, функциональными, лишенными каких-либо украшений. Где-то вверху, под высоким потолком, горели такие же холодные, безжалостные светильники. Тишина давила на уши, непривычная после рева перехода и городского шума.