Книга Немного любви, страница 74 – Илона Якимова

— А, непроявленные, они очень похожи на людей. Если нет повода подозревать — не догадаешься. Вот как с тобой, примерно, для среднего наблюдателя.

— Зачем она тогда позвонила тебе, если все так и есть? Она же позвонила тебе сама!

— Я думаю, тогда она еще не знала… считала, что убийца где-то рядом, и была очень испугана. А убийца был в ней самой. И нет, этого никогда не видно снаружи. Снаружи видны одиночество, красота и интеллект. В фазе нимфы они довольно долго могут прожить, пока какое-то особое событие не сдетонирует на метаморфоз.

— А почему об этом не говорят?

— Кому не говорят, кому говорят. Мы своих тренируем. Вы — нет, некоторым передают, а некоторые утратили. Каждому ведь хочется быть человеком, как это ни странно. Быть человеком значит не нести ответственности за смерть. Удобно же.

Они помолчали. Ян молчал потому, что очень хотелось переключить этот канал трансляции лютого трэша, но пульта под рукой не было… потом вдруг сообразил:

— А помочь ей как-нибудь можно?

— Вот странное ты существо, Грушецкий, никогда не знаешь, в какой момент из тебя человек вылезет. А тебе это зачем?

— Сложно объяснить, Пепа. Считай, общая молодость взыскует. Если предположить, что я — то, что ты говоришь, и я действительно подъедаю баб, то вреда от меня не особо, не убиваю же, мертвых нет. Мне самому нормально. Им я тоже делаю хорошо. А вот хорошо ли ей такой жить — я не знаю. Это обратимо? Это можно как-то остановить? Вернуть ее, вернуть как было?

— А как было-то? Было-тоей очень хреново, счастливые не становятся liebe. Как бы тебе объяснить… Старшая liebe — это не тот же самый человек, с кем ты был знаком, но изменившийся; это не один человек, захвативший сознание другого; но это коллективное сознание рода, заключенное в одном человеке. Я не знаю, как далеко зашла метаморфоза, и сможешь ли ты достучаться конкретно до Элы. Представь десяток муравьиных королев, пожравших самое себя, одна внутри другой. И вот она теперь одна из них, вкладыш в кого-то из старших. Остановить? Как? Не, ну ты можешь, конечно, спариться с ней…

Но в голосе его не было ни капли уверенности.

— Я могу с ней… что?!

— Не ори, клятый поляк. Тут люди вокруг, они пьют пиво, зачем им нервничать?

— Спать я с ней не буду, сказал уже. Хоть я, по твоему мнению, насекомое, но все же не извращенец. Есть еще какие-нибудь варианты?

— Варианты есть… гипотетически. Если сумеешь заставить исторгнуть сожранные души до того, как переварит — и она это переживет — есть шанс, что останется в живых и потом. Но только шанс. И потом ее надо будет кормить любовью, пока не придет в себя. И — я об этом только читал, сам не видел результата. Так-то даже пан Кафка не описал обратного превращения, а уж он-то понимал в деле.

Абсент догнал и дал в голову знатно, давно не было такого прихода от спиртного, да еще в столь минимальной дозе. Вероятно, потому что дело было не только в абсенте. Грущецкий встал, взялся за куртку, чувствуя, что пора выбираться на свежий воздух — но мутило его не от спиртного отнюдь. О себя самого и от энтомолога Йозефа Новака. И от неизбежности того, что следовало совершить.

— Говорю же, — а Пепа опять что-то жевал, и мерное движение его челюстей не умиротворяло, напротив, приближало жизнь к полотнам Босха. — Если соберешься на встречу, предупреди. Подойду.