Книга Немного любви, страница 73 – Илона Якимова

— Я не буду с ней спать!

— Я, что, тебе предлагаю? Я говорю, если позову я — она не пойдет, почувствует подвох. А ты сможешь все выяснить. И сказать мне, что я ошибся.

Это было очень заманчиво — сказать сумасшедшему Новаку, что он ошибся. Разбить цепь его бредовых умозаключений.Вернуть все, как было, в понятную, обусловленную логикой реальность. Но чтобы сделать это, надо принять условия игры:

— Стрекоза, значит. А я, стало быть, самец стрекозы.

— Нет, там немного не так. Самец liebe называется ктырь.

— Кто?!

— Ктырь. Муха такая хищная, помельче стрекоз. Бьет на лету, высасывает жертву после впрыска токсина за секунду. Вид — мухи-жужжалы, подвид темнушки, лжектыри и ктыри…

Парень тут поднес пару стопок зеленого, сгрузил им на стол.

— Не хочу я пить, Пепа.

— А кто сказал «пить»? Это разговаривать. Смотри сам, но на трезвую голову в тебя всё не зайдет. Я вот сперва думал — мы ж не первый год знакомы — может, самец темнушки все же? Но нет.

Новак глядел на него добрыми глазами Швейка, каким того сыграл Рудольф Грушинский, но оставалось впечатление, что пересчитывал лапки и усики. Обозрел с ног до головы, улыбнулся удовлетворенно, кротко сказал:

— Ктырь. Типичнейший. Обычно в брачных играх самцы ктырей парят неподвижно, демонстрируя себя сидящим самкам, сверкая украшениями, длинная бахрома на задних лапках там или серебристые гениталии. Это в теории. А на практике… Ширинку можешь не расстегивать, и так оттуда сияет.

Это было так нелепо, — все страньше и страньше — что Ян сказал автоматом первое пришедшее в голову. И даже не спросил себя, почему в голову пришло именно это:

— Давно ты знал?

— Всегда. Я же энтомолог, Гонзо. Ктырь ты и есть.

— Я никого не убивал, — наверное потому, что взгляд Новака, упершийся в него, был весьма характерен.

— Ты просто не пробовал. Не то чтобы я тебе советовал, скорей, нет, чем да…

Ян хладнокровно взял обе стопки и махом влил в себя по очереди. И заказал еще. Да, на трезвую голову тяжеловато.

— А еще… ты жрешь абсент голяком, и ничего тебе не делается, скотине хитиновой. Полынь вас не берет — верный признак. Ты это, если устроишь свидание и пойдешь на него, дай знать. Один можешь не справиться.

— С Элой? Ты же сказал, она мужчин не убивает.

— Так ты и не мужчина, ты…

— Так, не начинай опять? Если это потенциально опасно, зачем ты меня провоцируешь?

— Гонзо, это единственный шанс узнать про твою… про твоих… про действительную смерть пани Смит. И да, не дай ей никого больше убить.

— А как я пойму?

— Поймешь. А ты в самом деле с ней спал? Илитрепанулся, как обычно?

Грушецкий сощурился:

— Я, что, обязан отчитываться комиссариату Праги, с кем трахался в вашем великом городе? И когда это я трепался, с кем сплю?!

— Ладно, ладно. Если таки да — ты просто это почувствуешь. Ты ее почувствуешь. Связь сохраняется даже спустя десять лет. Связь с liebe сохраняется навсегда.

— Новак, скажи честно, я тебе верю, потому что пьян?

— Ты мне веришь, потому что я говорю правду. И ты это понимаешь. Ты же журналист, Гонзо, и журналист хороший, у тебя абсолютное чутье на правду. Понюхай, разве здесь что-то не так?

Все получалось так. И от этого накрывало давящим чувством смертоносного, безжалостного абсурда.

— Скажи мне вот что… Ты работал с ней несколько лет и не знал, что она такое? И позволял ей работать с людьми?