Книга Немного любви, страница 31 – Илона Якимова

— Может, молиться?

— Я давно уже не христианка в привычном тебе понимании. Но да, религиозным проще. Я не верю ни в какого божественного отца, потому что, судя по его обращению с нами, отец он довольно скверный. Вот если бы там была мать… хотя мне ли говорить что-то о матери!

— Ну и создай себе мать, Эла. Создай себе старшую, которая будет любить тебя безотчетно и полно. На это запрета нет. Каждый выбирает тех благих богов, кто ему по душе.

Старшую. Зачем же онаэто сказала?

— Если ты не против, Магда, давай спускаться.

Обратный путь проделали почти в молчании. Кружевные колоннады и колоннады имперские постепенно охватывал сумрак, старую позолоту дерев догладывала осень. Как часто бывает в октябре, холодно сделалось внезапно и пронизывающе. И только вернувшись к «Старбаксу», произнесла то, в чем было признаться сложней всего:

— Знаешь, мне кажется, я в этом виновата.

Глупость же, но почему-то так чувствовала. Магда поняла с полуслова:

— В том, что не дала той девочке треснуться спиной на камни?

— Я ее так ненавидела в этот момент… иррационально.

— Ненависть вообще штука иррациональной силы, она обезоруживается, если докопаться до причин. А причины ты и сама знаешь.

— Да. То, что она молода, а у меня впереди старость.

— У всех впереди старость.

— У нее — уже нет.

— Извини, мне кажется, тебе пора в Прагу.

— Куда?!

— У тебя достаточно сил. Ты прекрасно выглядишь. Давай есть этого слона по частям. Езжай в Прагу, отдели красоту этого мира от его боли, а когда вернешься, мы снова поговорим про ненависть, которую чувствуешь к молодым.

— Отдели от грязи эти маковые зерна, понятно. И познай самое себя. Что ж, плевое дело — после стольких-то лет упражнений…

— Подержишь?

Магда протягивала ей ребенка. Магда испускала ровный мягкий свет, она была похожа на Богородицу, на ту самую Крумловскую мадонну. Комок в горле и лютый голод, опять лютый голод, который с трудом сглотнула.

Выращенные без любви дети безвкусны, хотя питательны.

Да почему же вспоминается именно этот бред? В самый последний момент Эла удержалась чудом, отшатнулась:

— Нет. Извини.

— Без проблем.

Она все еще крутила в голове фразу Магды, сказанную на прощанье, когда уже отмотала не первый десяток километров к столице, не имея, как и в тот раз, ни понятия, зачем едет, ни брони в отеле, ни представления, где бы хотела жить. Чистый адреналин: бей — беги — замри. Бить было некого, кроме себя. Замереть — она и так замерла в этой боли на десять лет. Бежать? Бежать тоже можно было только от себя самой. Или, наконец, не бежать, а изгнать из Праги воспоминание, ставшее для нее источником многолетней боли.

— Подвал надо вскрывать, — сказала Магда. — В твоем случае может помочь. Если сил сейчас достаточно, конечно.

— Не все подвалы надо вскрывать.

На ближайшей заправке, остановясь взять кофе, вбила в букинг поиск апартаментов, старательно избегая Йозефов. Карловарские оплатки, валявшиеся на заднем сидении, отлично зашли с капуччино, хотя в целом Эла была к ним равнодушна.

Подвал вскрылся сам.

Прага

Небо слепило глаза. Холодно, и много солнца, и в этом солнце безлиственные ветви деревьев венозно пронзали собой яркую бирюзу небес. Все сокровища небесные сосредоточены в этом цвете, как же она любила его, бесснежное небо крайних дней октября.