Онлайн книга «Немного любви»
|
— С тобой трудно работать, я ни у кого не встречала такого количества защит. — Хитиновый панцирь логики? — Да, он. Я же говорила, да? — Да. — Давай еще раз. Если бы он сейчас объявился, что бы ты почувствовала? — Недоумение. И — уже ничего, наверное. Как человек он мне не нужен очень давно — это даже я понимаю, насколько не нужен. Как мужчина… да я уже не помню, честно говоря. Даже ненависть к нему у меня перегорела, потому что ну вот как будешь ненавидеть глухого за то, что он глухой от рождения, а ты считала, что он тебя слышит, когда вы разговаривали? Глупо как-то. У меня осталась другая ненависть, не к нему. Ненависть к жизни — на ее несправедливость. На то, что мне всегда не достается любви. — Жизнь и не может быть справедлива. Она не про справедливость вообще. — Уж я-то знаю, Магда. Это и бесит. — А если бы он извинился? — А если бы извинился, пошел бы лесом. Кроме того, он не извинится. У нас слишком разное понимание того, что было, и что случилось потом. И этот водораздел только расширяется временем. — Вул? — Вул — это когда не подумал. А тут и подумал, и сделал. Всё понимал, что делает, но думал, что прокатит, мол, чо такого? И вот с этим больнейвсего, видел же, с кем общается не первый год, вроде как ценил. Дружил. А обошелся как с девкой на одну ночь. Оттрахал, сама же, мол, хотела, и слился. И даже это простила бы… но зачем так честно-то выглядел? Зачем включал романтику? — Не для тебя же включал, для себя. Потому что он сам себе публика. Магор? — Ну, не магор, нет. Просто мужчина, просто… Ненавижу. Не прощу. Что вот с этой ненавистью-то делать, так ярко затопившей ее — и мгновенно — в ярчайшем октябрьском дне, под старой Карловой башней, у очередной колоннады, собирающей под кровлю праздно слоняющихся людей? Приезжала сюда в ранней юности с подругой, местный парень передал им сплетню, что ежели из того вот источника испить, секретного, справа, то замуж выйдешь счастливо. Они его оборжали — уж больно глупый способ подката выбрал — название источника забыли, в ожидании автобуса ушли кататься на фуникулере. Она потом все думала: вот надо было другим разом вернуться, найти ту именно смердящую струю. Чем черт не шутит. Вдруг бы по-иному пошла вся ее неприглядная дурацкая жизнь. Но нет, эта примета работает только один раз. — Что ты к нему испытываешь? Магда не слезет, будет тыкать в больное. За это она и любила работать с Магдой, за умение ставить вопросы, не давать сворачивать с темы. Магде можно признаться, да и себе признаться пора бы, что речь даже не о прощении. Прощением Эла называла то, что не имело никакого отношения к милосердию: — Я не желаю ему смерти. Но я хочу, чтоб ему было очень, очень больно. Много лет подряд. Как мне. Пусть потеряет то, что ему дороже всего, в тот момент, когда будет меньше всего к этому готов. Такое будет ему мое благословение. Знаешь, это очень хорошо, что мы с ним никогда не увидимся, потому что больше всего я хочу… И по тому, как Магда несколько напряглась, поняла, чего та ждет, и продолжила: — Больше всего я хочу уже ничего не знать о нем. Никогда. Станция фуникулера «Диана» находилась как раз за «Грандотель Пупп». В фуникулере Эла всегда ощущала себя неуютно, пол словно плыл под ногами, оставаясь неподвижным, и рада была избавиться от этого ощущения, выйти на твердую землю. Отсюда виднелись сады и горы в увядающем золотом цвете, как на холсте старинного живописца. Магда, пока ехали, говорила лишь с сыном, называя ему предметы, людей, целуяв нос, а, выйдя, забросила его себе за спину привычным жестом, подхватив тем самым феерически прекрасным палантином в фиолетовых розах, — и они пошли выше в гору, до башни, часовни Лингарта и звериных вольеров. А по пути Магда говорила уже для Элы, поправляя съезжающие с узкого носа очки: |