Онлайн книга «Немного любви»
|
Что-то остановило Элу от того, чтоб обнять — наверное, ребенок на руках. Ребенок напрягал, хотя эту свою травму она проработала, как считала, а вот поди ж ты. Или теперь, после вывалившейся из стены бабушкиной коробки со скелетами фантазмов, запечатленными в слове, и дальше на нее начнет сыпаться разное — из прошлого? Она и сама не знала, зачем взяла с собой записи и кольцо. Листочки — в машине в преградке, кольцо — в мешочке в кармане. Пока от Альжбетиных лазней дошли от отеля «Термал», возвышающегося инородной нашлепкой на том берегу, Эла почти все уже рассказала: о свидании с маменькой и сестрой, о возвращении в Крумлов, о том, как снова обострилась дилемма Яна, и о прикосновении к чужой смерти — тоже. И о собственной боли от разрушения и старения. Умолчала о кладбище в Вишнове, о бумажках старой Малгожаты, не хотелось до такой степени светить безумием родни. Магда слушала, задавала вопросы, Матиаш сперва глазел по сторонам, потом, хороший мальчик, уснул. Гранаты Турнов, механически отмечала Эла проплывающие мимо них вывески, косметика на минеральной воде. Надо бы прикупить — никакого омолаживающего действия, просто приятные кремы. Пустой город Карловы Вары, глупый. А каким еще быть курорту? И очень раздражало в гуляющей публикестранное свечение, очень тонкое, которое глаз улавливал по контуру некоторых прохожих, похожее на гало-эффект от источников света вечером, какой был у нее в первые месяцы после лазерной коррекции близорукости. Если так, то странно, что это неудобство вернулось прямо сейчас среди бела дня. За рулем такая штука мешает до травмоопасности. Очнулась на словах Магды: — В итоге запрос у тебя какой? — Запрос? В Дворжаковых садах одуряюще цвели последние в этом году багровые розы. И пахли, пахли именно так, как Эла любила, чистейшим розовым маслом. — Запрос, да. — Запрос у меня в том, что я не знаю, что делать со смертью. И никогда не знала. Я боялась ее до одури. И мне казалось, что тогда, подростком, думать об этом нет смысла, да и приводило оно меня к какому-то животному ужасу. Мне казалось, что время есть. Что подумаю после сорока — ну, я же вырасту, буду умная, все пойму про себя и про людей. Так вот, Магда, мне сорок пять, а я ничегошеньки не понимаю — ни про себя, ни про людей. А если понимаю что-то по них или про себя, мне становится тошно. И вот когда я буквально рукой ощутила смерть — рядом с собой — это ничуть не менее страшно, чем тогда, в юности… Теперь-то точно, она есть, она существует. — Она существует, да. Такой яркий осенний день в Дворжаковых садах среди слоняющейся праздной публики, малыш, сопящий в коляске. — Но ты же понимаешь, что она существует для всех? И существовала еще до того, как ты ее, фигурально выражаясь, потрогала? Просто в твоем ощущении, в ощущении кинестетика, коснуться значит признать данность, существование, плотность. А так-то в мире ничего не изменилось, Геркулесовы столпы не обрушились. Ты по-прежнему живешь, дышишь, способна получать удовольствие… Тебя шибануло осознанием, но это естественно, и постепенно пройдет. Концентрируйся на том, что реальность-то неизменна. Флешбеком вернулось не действие, но ощущение из минувшего сна, очень острое, снова давшее болезненную тяжесть в паху. Удовольствие, да. |