Книга Немного любви, страница 24 – Илона Якимова

— Я бы с ним не стала. Он дикий.

— Не знаю, мне нормально.

— Он мне не нравится.

— Почему?

— Тебе рано. Хоть твой красивый мальчик и из нашей породы.

— Да у него нет ни чехов, ни евреев, ни венгров. Он чистый поляк.

— Чистый-речистый. Это неважно. В нем наша кровь.

И теперь Эла знала, о чем она говорила. Ян, как чистое желание, разрушал собой все, к чему бы ни прикасался.

На третьей декаде апреля они ворвались в Прагу, обнимаясь, и не разнимали рук, пока приключение не завершилось. Поцеловал он, только заведя в гостиничный номер у Гаштала, закрыв за собою дверь, отделив их тайну от остального мира. Тогда она думала, что это тайна, сокровенное, близость, интим. А оказалось — просто эстафета с передачей палочки в виде члена из рук в руки, женский забег, в котором дозволил ей поучаствовать. Но это оказалось потом. А была ведь взрослой дурой тридцати с лишним лет, а туда же — попалась в глупой вере, что он может быть с ней не таким, как с другими, что она чем-то отличается от его других. Удивительное было ощущение его обнаженности перед нею — не только телесной. Телесная обнаженность как раз более естественное для него состояние в отличие от душевной. Головокружительно позволить себе в своем огне идти до конца, даже если знаешь, что сгоришь понапрасну.

— Какой же ты…

Он повел бровью:

— Тварь? Мразь? Магор?

— Сукец.

— Вот. Вот ты тоже называешь меня после близости по фамилии…

Грива эта его черная ясновельможная течет по плечам, махнет головой, и пошла шелковая волна, сплошная зависть — отращивал если бы, так былаб коса в руку толщиной, зачем такая парню? Зачем такие ресницы? Смотришь вблизи, и душа вон, а ведь не красавец, как он это делает? Как он добивается вот этого «ах!», еле слышного, едва слетающего с губ навстречу его взгляду? И бьет на взлете?

Лег рядом, близко, но далеко, не притираясь, как лег бы со своей. И касания его были такие, осторожные очень, пробующие, мол, как сложится.

— Странное ощущение…

— Согласен.

— Надо было остановить тебя, но я не смогла.

— А хотела?

Она промолчала. Нет, конечно. Она защищалась, ей хотелось казаться менее уязвимой. Хотя куда уж менее, если всё ему наизнанку и нараспашку, по-другому никогда не умела, если любила. Любила, любила, да.

Мы встретимся, дарлинг, он сказал, неизвестно только место и время. Потом, два дня спустя, они долго, медленно целовались под бой часов на Староместской площади, и он развернулся и ушел в направлении метро-аэропорт, нежно поблагодарив за чудесно проведенное время, и вернулся к своей девушке, которая им уже конкретно так имелась — потому что сделал выбор заранее, еще до всей безумно романтической Праги, отнюдь не поставив в известность перед постелью. А Эла? А что Эла, она же сама хотела. А он ничего не обещал, ни о какой любви не говорил, ни в чем не обманул. Это была такая дружба, она его неверно поняла. Хорошую дружбу сексом не испортишь, другое дело, что секс как форма близости слишком явно вскрывает слабости дружбы, проявляет каверны. Если ты отдавала в дружбе, почти ничего не получая взамен, то так может продолжаться годами, но в форме близости оно видно сразу — когда используют и отказывают. Собственно, основная претензия к нему в том, что он где-то до сих пор жив. Без нее, ни капли ей не интересуясь. Все эти десять лет. Ей осталось на память неисцелимое желание, тщетно забываемое в другими. Лучше бы вовсе не давал, чем так.