Книга Немного любви, страница 33 – Илона Якимова

Корабль, идущий курсом поперек Влтавы, вот что это такое. Корабль, несущий тысячелетия истории — и севший на мели, нанесенной за те века, сложенной из мифов, легенд, поверий. Огромный холм, влекущий на себе груз стертых до обезличивания чужих жизней. Прага — странный город, густой, пересыщенный раствор. Кинь в него ветку, простую сломанную ветку, и та обрастет солевыми кристаллами смысла. И мертвую красоту ее мир примет как должное. От мертвой красоты — к красоте живой, так ей хотелось двигаться, но кругом были крыши, камни, стены, вода, синь, голые ветви деревьев. И рыцарь, стоящий у Карлова моста совсем отдельно, и другой, убивающий дракона возле собора святого Вита. Собор, конечно, как многое в Праге, есть музыка, застывшая в камне, и более всего хотелось проникнуть к тем музыкантам, узнать,кто они были. Умершие завораживали ее всегда. Вероятно, именно потому, что сама смерть люто страшила… И по непонятной для себя причине, поразмыслив, поменяла планы прямо на месте, направилась на Петршин. Странное дело, теперь плывущий, покачивающийся под ногами пол фуникулерного вагончика совсем не пугал, напротив, внушал пьянящее чувство свободы, дарил небо вокруг. А Град… а что Град — он стоял без нее, он простоит и дольше. Пусть он еще подождет ее, совсем немного, покуда Эла собирается с духом. На Граде, наверху, еще сохранилось немного ее личных теней, из тех, которых не хотелось тревожить. Развеять бы их, но каким волшебством?

Вечером второго дня она вернулась пешком с Петршина, завершила день ужином из утиной грудки и салата (и никаких кнедликов) и положила себе завтра купить подарок в одной из бесчисленных лавочек турновских гранатов.

А назавтра она проснулась больной.

Потому что Магда была права, сил-то хватило, но все они вскипели в ней одномоментно. Все воспоминания, вся боль. Там было много всего — множество разбитых иллюзий наивной, простодушной девочки. И то, что искренность непременно вознаграждается в любви, и тебя непременно полюбят взамен. Но она так хотела ответа хоть когда-нибудь, что принимала за вознаграждение пустую шкурку от зерна, из которой никогда не бывало всхода. Там было и то, что честная дружба всегда остается прозрачной. Будь откровенна, будь верна, и тебя не предадут. А она так хотела верности, что важнее всего ей было быть верной самой. Там было и то, как она верила в себя, в свой ум, интеллект, талант, в свое умение разбираться в людях, отсекать ложь… А потом чужая ложь загнила и поползла гангреной по ней самой. Много, много всего всплывало, едва потревожишь верхний слой, и не было тут только одного — самоценности. В истории с Яном она получила поражение как женщина, как друг, как личность — во всем трем ипостасям. И, лежа крестом на двуспальной кровати, Эла смотрела в расцвечиваемый восходом потолок и думала о происхождении ненависти.

Она думала об этом довольно часто в последнее время, и не находила ответа.

Ненависть не захватывает тебя постепенно, подобно хронической болезни, не подкрадывается на мягких лапах. Проснувшись однажды утром, ты уже горишь. И нет тебе утоления, кроме смерти собственной или жертвы.Ненависть иррациональна, как любовь, особенно если некогда была любовью. Ненависть как кордицепс. Ты никогда не узнаешь, с какого трупа ветер нанес тебе споры гриба, ты уже больна, когда кажешься себе здоровой, когда ненависть укореняется, вписывается в обмен веществ, меняет его, пропитывает тебя, прорастает насквозь, разрывая органы, — а ты все еще кажешься себе живой. И так до последнего мига, когда ненависть выносит тебя на самую высокую точку твоей судьбы, и убивает там, только там, на высоте одиночества, чтоб ветер мог занести споры новой жертве. Ты и смерти своей не заметишь, на которую приведет тебя ненависть.