Книга Бывшие. Я сильнее, чем ты думал, страница 28 – Марика Мур

— Ты всё равно пришёл, — говорю. — После того, как я послала тебяк чёрту. После того, как весь этот чёртов ад начался… ты всё равно пришёл. Почему?

Он смотрит долго. Прямо. Как будто взвешивает. А потом говорит:

— Потому что когда я тебя не вижу, у меня внутри пусто. Не как "грустно". А как... нет воздуха. И я не знаю, как с этим быть. Расскажешь? Потому что я такого еще не проходил, хоть и половину жизни прожил уже.

Я отворачиваюсь. Слёзы. Опять. Проклятые.

— Я сильная, Алексей. Я правда сильная. Но сейчас я... не знаю, как держаться. Потому что мне угрожают, моей матери угрожают. Потому что я не понимаю, кто вы все — враги или друзья. Потому что я устала.

Он подходит ближе. Почти вплотную. Не касается. Просто стоит рядом. И молчит.

Я поворачиваюсь снова. Смотрю на него. На эту чертову руку. На эту чертову щетину. И вдруг щемяще страшно.

— Не делай мне больно, — прошу. — Пожалуйста.

Он кивает.

— Только если сам себя по яйцам ударю, — усмехается.

Он улыбается. А у меня внутри — будто шарик воздуха. Чистого. Давно не было так.

И вдруг, тишина. Лёгкая. Не злая. Не напряжённая.

— Алексей, — говорю. — Останься.

Он кивает. Без слов.

Просто ставит цветы в воду. Снимает пальто. И остаётся.

И я чувствую себя в безопасности.

Громов ведёт себя у меня дома так, будто ключи у него в кармане были всю жизнь. Закатывает рукава белой рубашки — и без слов, без лишнего шума проходит мимо, будто не заметил, что я в полном офигении.

Он идёт к холодильнику. Смотрит внутрь. Закрывает.

— У тебя либо диета, либо ты не собиралась выживать, — бросает он, как диагноз, и достаёт телефон.

Я приподнимаю бровь.

— Ты хочешь заказать ужин? — спрашиваю.

Он даже не поворачивается. Просто что-то жмёт в телефоне.

— Уже заказал, — говорит.

И всё. Ни тебе «можно», ни «а ты что хочешь».

— О, отлично. Ужин по версии Алексея Громова. Премиум-диктатура вкуса?

Он только усмехается краем губ.

— Ага. Будешь есть — понравится. Я уверен.

Сажусь ровнее. Сердце почему-то стучит быстрее. В груди ощущение, будто сейчас что-то скажу — и всё изменится. Но говорить не хочется. Хочется просто смотреть, как он там ходит, чужой и свой. Как будто мы вообще близкие, не пытаемся друг друга победить в этой извращённой шахматной партии жизни.

Он оборачивается. Взгляд усталый, хищный. Но спокойный. Слишкомспокойный, чтобы я в это поверила.

— Как ты решил вопрос с Валентином Михайловичем? — спрашиваю. Сама не понимаю, зачем. Просто хочу знать, что тот... не придёт больше. Хотя времени прошло не мало и его нет.

Лёша смотрит на меня, будто думает: говорить ли правду или отшутиться. Но отвечает:

— По своим связям. Не парься. Ни он, ни его «зятёк» к тебе больше не подойдут. Сегодняшнего дня второму точно хватит на всю оставшуюся жизнь. Я проследил.

— Так просто?

— Просто. Когда ты знаешь, куда нажимать.

Он садится рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах древесного одеколона, немного гари и… крови.

— У тебя… — я поднимаю его руку. Костяшки разбиты. — Больно?

Он молчит. А потом смотрит в глаза.

— Неважно. Главное — теперь тебя никто не тронет.

Я не знаю, что сказать. Сердце скачет, как загнанная лошадь. Я прикасаюсь к его руке — мягко, почти по-девичьи.

— Спасибо.

Он кивает. Тишина.

— Кстати, — говорю, внезапно вспоминая, — у тебя хороший брат. Мне понравился.