Книга Немного о потерянном времени, страница 60 – Дора Шабанн

С Ником на следующий день метнулись к профессору Алиеву. А чего дома загибаться от тоски или опять творить на психе какую-нибудь хрень?

Хотели отвлечься.

Ну, да. План перевыполнили, бл*.

Тяжело. Больно.

Я потом сильно жалел, что нельзя поплакать. Бро не заценит. Буду до вечера терпеть, пока мать не вернется.

Это жизнь, и это ужасно.

Видеть, как угасает могучий богатырь, офигенный мозг, огромное сердце, надежное плечо и не иметь возможности хоть чем-то помочь — горько.

Посидели мы, чай попили, Ником похвастались (он очень кстати молчал, впечатлившись), я голову пеплом пос ыпал, повинился.

Да и отчалили в печали. Пусть Инесса Арнольдовна и молодцом держалась, но боль из глаз у нее теперь не уходит. А руки мелко дрожат.

Страшно.

Страшно мне терять символы счастливого детства.

А они все, как сговорились.

Николаич, мой куратор «оттуда», проявился, когда мы с Ником какао неурочное пили дома после визита к Алиевым.

Успокаивали нервы.

— Дело такое вышло, боец, что карьеру ты завершаешь. Сейчас спокойно восстанавливайся, потом контракт закрывай. И добро пожаловать в мирную жизнь, парень.

Што?

— В смысле? Я же всю жизнь планировал? Да и там еще времени…

— Отставить. Слушай мою команду: поправить здоровье, уволиться. Как понял?

Не понимаю ничего, но отвечаю правильно. Как положено:

— Вас понял. Есть поправить здоровье и уволиться.

— Вот и молодец. Хоть по этому поводу родители выдохнут, — тонконамекающе бурчит Николаич.

Не будем разочаровывать наставника:

— А что там у вас творится-то? Что за жесть с Игорем Александровичем?

— Э, да какая там жесть? Спятил старый. Уже к шестидесяти, а все туда же: любовь, вишь, у него образовалась, — как-то круто завернул с порога тот, кто все-все в Универе у родителей знает.

Но тема такая, скользкая:

— Ну, чувства. Бывает.

— Это у тебя чувства, хоть и глупость это ты себе выдумал, я скажу. А у него, как есть дурость. Хотя тебя эта «любовь» начальства вроде не должна сильно зацепить. Но ты не расслабляйся! Там похуже картинка, на кафедре.

— Не пугайте, пуганый.

— Эх, малец. Пуганыйтут нашелся. К нам в Университет на кафедру социологии тетка твоя, условная, скажем так, устроилась в прошлом сентябре.

Вот это новости.

И перспективы.

— Условная тетка? Это что за зверь?

— Это сестра профессора Ланского. Ума она не унаследовала от их общих предков, но наглая, хваткая и ушлая баба.

— И чего?

— Ничего. Хорошего. Что Рита, что Владимир — люди приличные, честные, коварством не обладают и угрозы не ждут.

Это правда, хоть и не совсем. Мама-то за последние годы вроде уже адекватнее к миру и обществу в целом стала относиться.

Но проблемы в чем?

— Ну, родня неприятная привалила. Я ее как-то лет десять назад мельком видел — такая кукольного типа вроде.

— Да и хрен бы с ней, с внешностью. Она проректора нашего обхаживает. Желает стать проректоршей, да мать твою уволить и с отцом их развести. Я с Ритой летом говорил, она обещала подумать и мужу как-нибудь аккуратно донести все это. Владу-то сейчас не до бабских глупостей, там у него в «секретке» такой проект, что ё! Всему миру сопло Лаваля палкой-копалкой покажется.

— Дома батя ничего особенного не говорил, — тяну задумчиво, перебирая все «отрывки из обрывков» и намеков от отца за последние годы.