Книга Сосед! Не грози-ка дочке генерала, страница 22 – Катя Морошка

— Нет уж, оставьте это Оксане.

— А я бы послушала… — улыбается мама, которую Мише удалось очаровать на раз-два.

— Не смею отказать. Мне и самому в радость.

Со скрипом отодвинув стул, Жданов встает и поворачивается ко мне лицом. Весь его облик источает обожание, и направлено оно полностью в мою сторону. Я даже замираю на вдохе, когда он берет меня за руку и накрывает ее второй ладонью

— Твореньем ангелов тебя зову я смело.

Я за твою улыбку горы сдвину.

Ты душу огрубевшую сумела

Стесать безбожно, вынув сердцевину.

Она твоя, в твоих ладонях бьется.

Отпустишь если, путь один — в утиль.

Но, умирая, напоследок улыбнется

Той, кто вкусить позволил ангельскую пыль.

Замечаю, что он наклонился ко мне только когда он произносит последние два слова, ирония которых понятна лишь мне, а потом Жданов просто берет и нахально меня целует прямо на глазах у родителей. Округляю глаза и пытаюсь вырвать от него свою руку, но вместо того, чтобы меня отпустить, он сжимает мою ладонь, а вторую кладет на затылок, чем сводит все мои попытки сопротивления к нулю.

А потом я просто сползаю лужицей на стул и обмякаю. Четко понимаю, что это просто игра, но, черт, как же приятно-то…

Он отстраняется раньше, чем поцелуй становится чересчур откровенным, садится на свое место, но руку мою продолжает держать. У меня же любые реакции напрочь пропали. Просто сижу и хлопаю глазами.

— Теперь я Оксану понимаю, — с улыбкой в голосе тихонько шепчет мама отцу.

Даже немного ей завидую, потому что сама Оксана вообще перестает себя понимать. То двинуть Жданова хочется промеж глаз, а то расслабиться и на минутку забыть о том, что он меня вообще-то раздражает.

И я уже даже не знаю, как буду выпутываться, потомучто в этот спектакль вот-вот поверят не только родители…

— Да вы прямо-таки Байрон, — цедит недовольно отец и берет в руки вилку.

Жданов тоже не заставляет себя долго ждать, пробует мамино рагу, а потом разражается восторгами, будто всего, что он делал до, было недостаточно, чтобы расположить к себе маму. Та уже всецело на его стороне, отчего крайне сложно будет сообщить ей, что мы — увы и ах — расстались.

— Баловался по юности, — с показной скромностью отвечает Миша отцу. — Давно не практиковался, а тут встретил Оксану и само как-то полилось. От сердца.

— Так сразу и влюбились?

— Угу. Без памяти. Я ж в отца. Он тоже мать однажды на рынке увидел и все — через девять месяцев я и родился.

Кусочек кролика, который папа успел отправить себе в рот, чуть не вылетает обратно.

— Сереж, осторожнее. Подавился? — суетится мама, постукивает папу по спине, но тот мягко отводит ее руку.

— Может, хоть с этим спешить не будете?

По дрогнувшему уголку губ Жданова понимаю, что он вот-вот ляпнет что-нибудь вроде “поздно, бать”, и незаметно пихаю его под столом в бедро. Кажется, вовремя, потому что он усмехается и снова берется за вилку.

— Ну, может, подождем месяцок-другой.

— Да уж, сделайте одолжение…

Следующие два часа Жданов изображает из себя аристократа, который безусловно нравится маме. Папа продолжает багроветь и сжимать вилку, рискуя согнуть столовое серебро. Вместе с папой подавать голос перестаю и я, потому что окончательно охреневаю от перемен Миши.

В глазах мамы он уже Василий Лановой, Боярский и Жан-Поль Бельмондо в одном флаконе, но и этого Жданову оказывается недостаточно. Косая улыбка, как взведенный курок, и выстрел в упор: