Книга Спаси меня, папа-доктор, страница 31 – Елена Верная

Он вернулся. Сразу же, как мой лечащий врач перевел меня из реанимации в обычную палату. Он вошел в палату вместе со взрослым мужчиной, и почему-то я сразу подумала, что это адвокат. Женя решил говорить со мной при адвокате?

— Что тебе? — вопрос получился грубее, чем я хотела. Но как сказала, так и сказала. В душе закипает возмущение и старая обида, которая, как мне казалось, ушла, оставляла привкус горечи во рту.

— Это адвокат нашей семьи, Самуил Яковлевич, — бывший муж как-то так качнул головой, словно я не вопрос задала, а ударила его.

— Мне адвокат не нужен, — я очень не хочу плакать. Очень не хочу, чтобы он видел моих слез, того, как сильна рана, что он причинил два года назад. Но слезы сами струятся по щекам, а слабость такая, что я не могу даже руку поднять, чтобы смахнуть их со щек.

— Он нужен мне, — Женя сжимает губы, и они превращаются в тонкую линию.

— Сюда-то ты его зачем привел? — я всем своим видом хочу показать, что я не хочу его видеть. Мне неприятно с ним говорить, быть с ним в одной комнате. Вот только если бывший муж может выйти из палаты, я этого сделать не могу. И не потому, что слаба, а потому, что не чувствую ног. Это обнаружилось вчера при осмотре. Сперва я думала, что это слабость. Но затем, когда лечащий врач начал осмотр, проверяя чувствительность конечностей, выяснилось, что я не чувствую его прикосновений. Вот они, последствия травмы. Он сказал, что рано паниковать, но я-то понимаю, что самое время. Все рухнуло! Все мои надежды на счастье вместе с дочкой, на будущее, где мы с ней играем, дурачимся, гуляем по парку, рухнули. Я инвалид! Теперь я не то что дочь не могу обеспечить и ее будущее, я даже саму себя обеспечить не могу.

— Ну, раз он нужен тебе, так и общайтесь с ним в другом месте! — выплевываю слова. Хочу просто сказать, чтобы он катился ко всем чертям и чтоб глаза мои его не видели. Но мысли о дочери заставляют меня замолчать. Затыкают бушующую гордость и вынуждают ждать, что он скажет, чтобы узнать, что с Катей. Я боюсь спросить напрямую, боюсь услышать что-то плохое. Трусиха. Заталкиваю это иррациональное чувство куда подальше. Я же слышала, что говорили медсестры. Ей грозит детский дом. Значит, как минимум она жива. Но почему детский дом? Неужели Екатерина Тимофеевна это могла допустить?Почему ее ко мне не пускают? У нее я бы спросила все открыто. Мысли путаются и начинает болеть голова. — Где Катя? Что с ней? — если я этого не спрошу, у меня просто взорвется голова.

— Она здесь, в детском отделении, — Женя садится на стул, подвинув его ближе к моей кровати. — С ней все относительно в порядке. Именно поэтому я позвал адвоката.

— А я-то грешным делом подумала, что боишься без свидетелей со мной разговаривать, — сарказм получился какой-то горький. Или это от лекарств у меня во рту так горчит. — Что значит относительно?

— Евгений Александрович, я, пожалуй, в коридоре подожду, — адвокат подает голос и, кивнув мне, выходит из палаты под молчаливое согласие Жени.

— Ее хотят отправить в детский дом, — говорит бывший муж. — Из-за твоих махинаций с документами я ей никто.

— Значит, ты знаешь? — я много раз представляла, как будет выглядеть наш разговор, когда я расскажу Жене о дочери. Да, я не планировала ему о ней говорить, но это не мешало мне представлять этот разговор. Что он скажет, что я. Я словно сцену из пьесы раз за разом проигрывала у себя в голове, но никогда бы не могла подумать, что все будет выглядеть именно так.