Книга Гидра, страница 58 – Максим Кабир

Каким-то образом коньки делали девочек не только выше, но и взрослее. Их лица – Алисия косилась украдкой – были будто бы визуальным эхом одного и того же лица, напряженного и бледного, с пульсирующей жилкой на виске, сухими губами, выпускающими облачка пара, огромными, впитавшими огонь глазами. В раздевалке их тела были белыми, как снег, лобковые волосы казались воронятами на том снегу, а шрамы пытались поведать истории, которые некому было слушать. У них забрали одежду, вручив рейтузы, вязаные свитера, шерстяные носки, шарфы и шапочки. Теплые, удобные вещи для смерти на морозе.

– Я оставлю свой шарф, – сказала худая девочка, обматывая горло какой-то ветошью. – Его связала мама.

– Твоя мама – не самая талантливая вязальщица в мире, – прокомментировала другая худая девочка. – Или она просто тебя не любит.

Худые девочки – две или три – засмеялись от страха. Худая девочка в шарфе отвернулась с пылающими щеками. Единственная среди них толстая девочка, не прям чтобы совсем толстая, но так будут называть ее зрители, покачала осуждающе головой. Алисия подумала, что толстая девочка умрет первой.

Теперь, после салюта, они стояли на льду. Вопреки ожиданиям, коньки из гробницы ощущались на ногах так же, как обычные коньки, в которых Алисия тренировалась последние месяцы. Письмо доставил ночью почтальон, у которого одна рука была длиннее другой, и это внушало безотчетную тревогу. Опекуна известили о том, что Алисию призвал лед.

– А хоронить тебя на какие шиши? – расстроился опекун. Похороны избранниц город не оплачивал.

– Хватит на меня пялиться, – процедила худая девочка с белым локоном, выбившимся из-под шапки.

– Я не пялюсь, – смутилась Алисия.

– Пялишься, как извращенка.

– Прости.

– Чтоб ты сдохла, дура, – сказала девочка с белым локоном.

Загрохотали барабаны. Надзиратели надели перчатки. Зрители затаили дыхание. Река змеилась во мрак, всем видом оправдывая свое название: «Ужас» в переводе с забытого языка. Выстрелила пушка. Семь девочек заскользили костями по льду.

Русло реки напоминало рукотворный ров. Ветхие пристани и бичевники обросли сосульками, снег припорошил лодки. В полутьме мол притворялся великанской сороконожкой, а дебаркадер – языческим храмом. Берега сливались с закопченными стенами фабрик. Примерно через час после старта зеваки пропали с холмов и набережных. Утих подбадривающий свист, смолкло улюлюканье. Наступила шумная тишина январской ночи: трескучая и хрустящая.

Девочки двигались молча, ассиметричным клином, не стараясь – пока что! – тратить силы и обгонять соперниц. Туловища наклонены, руки заложены за спину, лезвия чертят по серо-зеленому льду таинственные письмена. Ближе к припаям, разбившись на две пары, ехали надзиратели. К рулям их ледовых велосипедов крепились керосиновые лампы, дробовики болтались за спинами, платки скрывали лица. Во время разминки Алисия заглянула одному из надзирателей в глаза и ничего не увидела. В глазах, считала Алисия, должно быть пусто, если ты зарабатываешь тем, что сопровождаешь подростков в ад. Но Алисия не стала зацикливаться на аде. Вместо этого она залюбовалась движениями девочек, летящих впереди, и поняла: «Мы красивые». Ледяной воздух наполнял легкие. Мороз кусал за щеки. Пепельное небо угощало снежинками, порой Алисия высовывала язык, чтобы причаститься ими. Она чувствовала пьянящую легкость, изнуряющую ясность, она почти поверила, что толстый шершавый лед поможет ей дожить до утра. Угрюмые разваливающиеся здания были незнакомы Алисии, как и мосты, проносящиеся над головой, но она соврала себе, что уже видела город с такого ракурса: плавала с родителями на ялике. Она выдумала тот день, майский день, маму в белом платье и папу в хорошем настроении. Весла шлепали по воде, теплый ветерок раздувал парус.