Книга Гидра, страница 57 – Максим Кабир

– Что это, пап?

Отец склонился к Марусе, изучая пузырь, вздувшийся под левым ухом. Он ткнул пальцем. Пузырь лопнул, залив серозной жидкостью коровью шкуру и папино лицо. Запахло тухлятиной. Ни Маруся, ни папа и бровью не повели.

– Ты чувствуешь? – спросил завороженно отец. – Чувствуешь, что все нормально?

– Да, – вдруг осознал Сева. Все нормально. Все так, как должно быть.

…Он оставил зубы на умывальнике и вышел во двор. Прошел к дому, жмурясь от яркого света. Покричал, но без толку. Кто-то разбросал в сенях мокрые комья земли.

– Пап?

Сева зашагал к коровнику. Смрад накатил волной, он подумал: «Хорошо все-таки, что у нас не бывает гостей». И отворил дверь.

Маруся апатично жевала сено. Ее туша раздулась от трупных газов, ткани сочились слизью, а морда заплесневела, выгнила и покрылась нарывами и зеленоватыми кратерами. Облако мух роилось вокруг дохлой коровы, насекомые откладывали яйца в ранах. Сева не видел с этого ракурса, но знал, что бурая кремообразная жижа стекает из-под хвоста коровы. Отяжелевшее, отвисшее к полу брюхо кишело личинками. Дождь из белых опарышей барабанил по настилу и по спине отца, стоящего на четвереньках под Марусей. Отец был абсолютно голым. Он припал беззубым ртом к червивому вымени и пил из соска.

– Папуль…

Отец повернулся резко и потянул ноздрями воздух. Его глаза тоже выгнили. Он устремился к сыну, навис – секунды не прошло. Он напоминал кобру, раскачивающуюся перед добычей.

Маруся взмахнула хвостом, отгоняя мух.

Сева улыбнулся и задрал повыше голову. Папа склонился над ним, нежно обхватил пальцами бугристые щеки и прижался губами к сыновьим губам. Густое молоко потекло в горло Севы из папиного рта.

Заяц выблевал бы, но у него не было желудка.

«Здесь то же самое», – понял он, охваченный тоской. Сплошная Яма, из нее не вырваться. Но он попробует. И Заяц побежал, и бежал, пока не достиг западных рубежей Родины, Польской Советской Социалистической Республики, где, начиная с сорок пятого года, длилась зима. Заяц увидел реку, людей, группу девочек на льду. Он подбежал ближе…

Когда наступила ночь, им выдали коньки из костей и отвели на реку. Их было семеро, не считая надзирателей, – таков ритуал, семь девочек из года в год с тех пор, как в безымянной гробнице в крипте под Судной площадью обнаружили ящик с грудой очень старых коньков, и благоухающий карп на тарелке городского президента заговорил человеческим голосом и рассказал, что отныне судьба города зависит от семерых случайно выбранных девиц. Так, по крайней мере, эту историю знала Алисия. И поскольку речь шла о месте, где к словам рыбы, запеченной на овощной подушке, относились со всей серьезностью, традиция исполнялась безукоризненно, и очередной президент города, не хуже и не лучше предыдущих, кивнул закату, и старуха, выйдя к толпе, подтвердила, что девицы чисты и не имели телесной близости. Горожане рукоплескали, поедая колбасы, потягивая сидр; семьи избранниц терли в умилении сухие глаза. В бочках потрескивали угли.

Алисия не вглядывалась в толпу. Ее родители, помутившись рассудком, задушили себя во сне, опекун был беспробудно пьян. По сути, самыми близкими ей людьми были шесть девочек, которых она впервые увидела сегодня на позорной процедуре осмотра, девочки на коньках из костей неизвестного существа – животного, человека или бога, девочки, желающие друг другу скорейшей смерти. Не зная их имен, Алисия могла вообразить их дома, промозглые и темные, ведь слепой случай был милосерден к дочерям богатеев; могла представить руки их родителей, шершавые и неласковые; угадать их мечты, а мечтали они о том же, о чем и она: встретить рассвет. Потом убежать из города и выйти замуж за принца.