Онлайн книга «Еретики»
|
Хельд выбросил руку в нацистском приветствии. — Хайль, — сказал тощий. — Гауптштурмфюрер Виттлих. Вы, — перешел он на русский, — Валентин и Антонина Смоковские? — Все верно, — сказал Валентин Иванович. — Нас привезли из Франции ради душа Шарко и кислородных коктейлей? — Всему свое время. В душу Тони прокралось подозрение: Виттлих, вероятно, старший по званию, сам не знает, зачем этих русских сюда прислали. — Вы не пленники, — сказал гауптштурмфюрер, — но покидать пределы санатория я вам не рекомендую. Хельд, покажите Смоковским их покой. Я буду в столовой, встретимся через пятнадцать минут. Кое-кто хочет с вами познакомиться. За запахом перегара, исходящим от Хельда, Смоковские поднялись на второй этаж. Гостиница, опустевшая совсем недавно, стремительно ветшала. Отслаивались зеленые обои, пятна и трещины расползались по штукатурке. Но комната, в которую вынужденных возвращенцев доставили, выглядела вполне сносно. Она вмещала две панцирные кровати, платяной шкаф, пару тумб и масляную мазню с легкоатлетами. — Удобства в конце коридора, — сказал Хельд. — Душ в соседнем здании. Если что-то понадобится, обратитесь ко мне или к солдатам. Валентин Иванович не стал благодарить нациста. Офицер удалился. Тоня подошла к окну. Идеально круглое озеро отражало плывущие по небу облака, их сероватые, словно запыленные, как и все вокруг, подбрюшья. Берег оброс косматыми деревьями и рогозом. — У меня такое ощущение, пап… — Да? — Валентин Иванович обернулся. — Глупо. Мне кажется, я была здесь… во сне. Валентин Иванович подошел к дочери, обнял ее крепко и посмотрел в окно. — Доверяй снам, — сказал он. — Не верь немцам. Только сейчас, с запозданием, он осознал, что впрямь вернулся. Пускай степную Херсонщину отделяли от Северной Пальмиры сотни километров. Он на Родине, спустя четверть века. В стране своих предков, в созданном фантазерами, безумцами и футуристами государстве Ленина и Сдвига. Место, которого так боялись и о котором тайно грезили белоэмигранты в парижских кафе… Валентин Иванович вспомнил Санкт-Петербург своей молодости. Прогулки по солнечной стороне Невского проспекта, белые ночи, еще не отравленные присутствием чудовищ. Сестры милосердия в накрахмаленных косынках, на парковых скамейках — ветераны идущей где-то далеко войны. Поперек той бессмысленной бойни, город впал в девичье легкомыслие, в детскость, он был весь страстным танго у лазарета, прапорщиком, вываливающимся на рассвете из кабаре; город страшной Невы упивался сиюминутным и требовал поэтические ананасы Северянина, а не угрюмые пророчества Александра Блока. В памяти Валентина Ивановича зазвучали, превращаясь в музыку, крики чаек, гудение «моторов», ругань извозчиков и цоканье копыт по торцовому настилу. Звездный рак заразил тот мир, его перекроили по большевистским лекалам, и, возможно, лишь благодаря этому он уцелел. А позже пришла новая, коричневая чума. Нет больше Петербурга, нет Петрограда, нет людей, помнящих Валентина Ивановича. Умерла киевлянка тетя Рая. Даже Игорь Северянин, когда-то бежавший с концерта Смоковского, умер год назад в оккупированном Таллине. Только Блок жив и в новом обличье прячется где-то в недрах болотного города. — Мы могли бы уйти на советскую территорию, — сказала Тоня, вытаскивая отца из лап ностальгии. |