Книга Еретики, страница 85 – Максим Кабир

Колокола били торжественно.

— Это, — сказал Хербигер, указывая на озеро, — победа Третьего рейха над всем миром.

* * *

В знойном мареве за окном проплывали приграничные деревеньки. Козы щипали траву. Если бы не нацистские знамена на полустанках, Валентину Ивановичу показалось бы, что нет никакой войны. Он воротился в прошлое, он снова юн и катит в Киев к тетушке Рае. Но в соседнем купе рявкнули по-немецки, мелькнула в овражке сгоревшая хата. Валентина Ивановича откинуло в реальность.

«Куда мы? — задался он вопросом. — А главное, зачем?»

Поезд мчал в неизвестность. Но эта неизвестность была лучше мучительного прозябания в четырех стенах парижской квартиры. Три года назад супругу Валентина Ивановича убил рак — не звездный рак, а самый обычный. Тогда квартира будто уменьшилась вполовину. Но с арестом Тони квартира превратилась в гроб, и Валентин Иванович гнил заживо. Больше не касался музыкальных инструментов и книг, почти не выходил на улицу. Но зачем-то брился, скоблил лезвием щеки, зная, что настанет день, и он использует бритву по другому назначению.

Откладывала финал робкая надежда. Соседка подкармливала вдовца, умоляя взять себя в руки и жить ради встречи с Тоней.

«Гиммлер не навсегда», — говорила она.

А потом у дома на Мари Луиз припарковался черный «мерседес». Дуболомы с физиономиями големов вывели Валентина Ивановича под руки из квартиры-гроба. Не немцы — французы! Потомки Берлиоза и Хюлльмагделя. Какой позор!

В машине Валентин Иванович выдохнул. Да, он умрет, да, не увидит Тоню. Но хотя бы эта часть кошмара — ожидание ареста — позади.

Гестаповцы доставили Валентина Ивановича на рю Лористон. Он не стал запоминать фамилию немецкого ублюдка, встретившего его в кабинете с картинами Делакруа на стенах. Только удивился, что его допрашивает генерал. В кабинете пахло вишневым табаком и мятой. Валентин Иванович владел пятью языками. Включая язык Гете и Гиммлера, на котором заговорил с ним фриц.

— Ваша фамилия.

— Вам она хорошо известна. — Валентин Иванович решил держаться гордо. Честь — последнее, что у него пока не отняли. — Смоковский.

— Год рождения.

— Восемьдесят первый.

— Род занятий.

— Я музыкант.

— Вы русский?

— Да.

— Еврей?

— Полагаю, в моем роду были евреи. А у кого нет?

Генерал пропустил реплику мимо ушей. Валентин Иванович посмотрел на картины. Неужто оригинал?

— …Вы покинули Советский Союз в восемнадцатом году. Таллин, потом — Париж, верно?

— Все так.

— И вы ни разу не бывали на Родине?

— Ни разу.

Генерал вынул из коробки и бросил в рот леденец.

— Застали Сдвиг? — Интонации изменились. Будто этот вопрос интересовал лично гестаповца.

— Эмигрировал через три месяца после его начала.

— И как это было?

Сквозь полотно Делакруа Валентин Иванович увидел Петроград восемнадцатого года. Балтийский гул заманивал в пучину толпы бедолаг. Нева порождала чудовищ. По набережным шастали голодные банды и вырожденцы — их прозвали чухонцами. Красные еще заседали в советах, но настоящими хозяевами города были Старые Боги и новоизбранный Желтый Король.

— Это было любопытно, — сказал Валентин Иванович.

— Русские, — хмыкнул генерал. — Вселенная словно ставит на вас эксперимент.

Валентину Ивановичу не хотелось вступать в философские разговоры. Видят небеса, у него были претензии к Родине, но не такие, которые бы он стал обсуждать с мясником.