Книга Еретики, страница 83 – Максим Кабир

Мысль потерялась. Образ матери и родного Лейпцига истаял в дымке. Виттлих встал из-за стола. Ему исполнилось сорок шесть, но он ощущал себя развалиной. Только боевые действия как-то встряхивали. В трясине кабинетов депрессия обострялась.

Виттлих выглянул в коридор. Санаторий, возведенный в стиле сталинского ампира, не предназначался для смердов. Тут отдыхала и лечилась красная элита. Виттлих неплохо говорил и читал по-русски и между делом полистал документацию. Среди гостей санатория были писатель Аркадий Гайдар и поэт Демьян Бедный. Вот для кого все эти русалки, ковровые дорожки и барельефы. Озеро и сульфидная грязь.

Но помпезность корпуса не обманывала Виттлиха. В санатории он часто вспоминал украинскую деревню с неприглядным названием Болото. Самое начало войны… Сиплый кашель инвалида за стеной… Безногий дед ворочается на сене, а моросящий дождь размывает дорогу и вминает деревню в черную жижу. Там была баба по имени Катерина, и там был покосившийся сарай.

Лунный свет проникал в санаторный корпус сквозь высокие окна. В дверном проеме, соединяющем основной коридор с правым крылом здания, кто-то прошел. Дозорный? Виттлих расстегнул кобуру и коснулся люгера. Он вышел из кабинета и медленно двинулся вправо.

— Эй, кто там?

…Начало войны. Начало долгого, кровавого, победоносного шествия немецких войск. Болото. Раннее утро. Катерина, в хате которой живет гауптштурмфюрер, выскальзывает из сарая. Полная, коротконогая, с ведром в руке, она оглядывается воровато и семенит по двору. Виттлих наблюдает, отодвинув штору. Катерина бросает ведро в пустую собачью будку. Цепных псов, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами, перерезал ее кум, нынче назначенный полицаем.

Что такое «кум»?

…В коридоре санатория царила тишина. Шаги немца отдавались эхом, в котором чудилось что-то издевательское. Глумливо зыркали со стен мозаичные спортсмены и спортсменки. Виттлих дошел до дверей, посмотрел вправо, влево, на вереницу номеров и засохшие растения в кадках. Оконное стекло отразило застывшего гауптштурмфюрера. И фигуру, быстро прошедшую у него за спиной.

Виттлих повернулся, выхватывая пистолет. Коридор был пуст. Прикидываясь привидением, трепыхалась занавеска. Кто-то открыл дверь, ведущую на смотровую площадку.

…Деревня Болото воняла так же, как санаторий: звездным раком, чумой, которую большевики призвали случайно или нарочно.

Безногий инвалид, отец Катерины, заходится в новом приступе кашля.

— Кто в сарае? — спрашивает Виттлих, выпив молоко. Лицо Катерины приобретает сероватый оттенок. — Кого ты кормила ночью?

— Герр гауптштурмфюрер, — говорит женщина, — это ребенок, семилетка. Он болен.

— Твой?

Испуганные глаза Катерины смотрят мимо офицера.

— Соседский. Родителей увезли, а я его нашла и приютила.

— Жиденок?

— Да, герр гауптштурмфюрер.

Виттлих молчит полминуты, потом произносит тихо:

— Побрей его налысо. Так будет меньше похож на еврея. И пусть уходит. Пусть идет в лес. Расстреляю, если не уйдет.

…Образы Болота, Катерины, инвалида витали в голове Виттлиха, пока он двигался вдоль смальтового панно, держа наготове люгер.

Три дня назад его пригласил в штаб-квартиру бригадефюрер Альвенслебен, возглавляющий СС и полицию генерального округа «Крым — Таврия — Симферополь». Альвенслебен не вдавался в подробности, сказав лишь, что Виттлих должен оберегать штатского, всячески с ним сотрудничать и выполнять любые пожелания.