Книга Еретики, страница 80 – Максим Кабир

«Все кончено», — понимает музыкант. Взгляд супруги — соболезнующий, расстроенный, раненый — рвет нутро. Дочь — единственная здесь, кому нравится лекция. Глаза малышки сверкают. Впрочем, они сверкали бы такими же бриллиантами, если бы папа со сцены подражал голосам диких и домашних животных. Да и смысла в этом было бы больше.

Музыкант теряется, разбивается в лепешку о стену скуки и непонимания. Жена показывает глазами на замаскированное изобретение. Музыкант читает по губам: играй.

Да, это спасение. Они не устоят.

— Вы будете первыми, кто разделит со мной уникальный опыт.

Публика слегка оживает. Северянин, прерывая анекдот, отклеивается от князя и высокомерно наблюдает за музыкантом.

— Давай, папочка, — шепчет шестилетняя малышка.

Музыкант сдергивает ткань, и публика вытягивает шеи, шушукается. Вот он, морбидиус. Что-то среднее между пианино и пушечным лафетом без колес. Высотой по грудь музыканту, в два аршина шириной, полированный короб, напичканный электричеством, движущимися лентами из плотной бумаги и пластинками.

Жена музыканта — русская, уроженка Йыхви. До Сдвига он мотался между Петербургом и Эстляндией, мастерил свою машину на даче терпеливого тестя. Пока мастерил, дача, не сходя с места, перемещалась из Российской империи в независимую республику, а дальше — в герцогство.

Может, взрывы и вопли заменили человечеству музыку?

Сорок пар глаз следят за тем, как музыкант устраивается — узкой спиной к залу, потому что в анфас морбидиус смотрится эффектнее. Клавиши расположены полукругом. Репортер с усиками зарисовывает странный инструмент.

Музыкант опускает веки — и руки опускает на клавиши. Длинные пальцы легко касаются этих деревяшек, напоминающих его дочери зубы в перевернутой улыбке. Перевернутая улыбка — и не улыбка вовсе, а рот, искривленный от злости, но ведь музыкальную шкатулочку сделал папа. Девочке кажется, что шкатулочка — транспортное средство и папа сейчас отправится в путь.

Морбидиус порождает едва уловимый гул. Можно подумать, кто-то приотворил дверь, шум ветра проник в театр. Но снаружи август, а гул определенно зимний. Тихая песнь вьюги.

Музыкант перемещает правую руку. Клавиши включают вибраторы, иглы на их концах трутся о бороздки. Пластинки крутятся одновременно, исполняя разное. Это симфония будущего. Шатенка в первом ряду грустит, понимая, что сегодня обойдется без фокстротов. Северянин говорил князю: «Интересно». Князь медленно кивает.

«Позавидуем глухим», — пишет репортер с усиками.

Гул усиливается, в нем начинает угадываться логика. Но наметившаяся симфония гибнет в череде спорадических звуковых всплесков. Словно десятки отворенных в пугающие измерения дверей поют тоскливые и угрожающие гимны, словно древние трубачи трогают заиндевелыми губами сталь и выпускают воздух из сгнивших легких, словно Август Фальк, композитор-убийца из семнадцатого века, взывает к псам Тиндала.

Это неважно, но генераторы синусоидальных звуковых колебаний, так называемые резонаторы Гельмгольца, реагируют на нажатия клавиш, перекрывая весь слышимый частотный диапазон. Интервал нажатий посылает сквозь мембраны непрерывное глиссандо.

И тогда это случается. Подняв глаза, дочь увлеченного музыканта видит, как потолок начинает меняться. Там, в полутьме происходит что-то неправильное. Гипс набухает, по нему пробегают волны, совпадающие ритмически с многоголосьем незримых труб.