Книга Еретики, страница 77 – Максим Кабир

Ксаотис. Это имя встречается в поэтическом сборнике «Азатот и прочие ужасы», вышедшем из-под пера печально известного Эдварда Дерби. И в «Людях монолита» морфиниста Джастина Джеффри. Обе книги, переведенные на русский язык Борисом Слуцким, распространялись в самиздате и, говорят, вызывали у читателей галлюцинации.

В психиатрической клинике в городе Тула Борис Абрамович Слуцкий видит звезды, подобные бубонам и гнойным язвам.

Звезды кричат.

Пальцы Аркаши скользят по выпуклостям каменной груди, лицу без черт, рогам.

Под окном останавливаются две «Волги» и синий «пазик» с мигалкой. Милиционеры, сотрудники государственной безопасности и понятые спешат в подъезд. Математик с первого этажа при виде них украдкой рисует знак Дагона.

В процессе обыска в квартире Уланова изъяты записные книжки, магнитофонные ленты, Окуджава, Булгаков, Джастин Джеффри.

Ксаотис. В пятидесятом отделении милиции на Пушкинской, так называемом полтиннике, следователь УООП и люди в штатском допрашивают Уланова. Чистые листы бумаги лежат на столе. Свет ламп озаряет помещение без окон и бледное лицо альпиниста. Капитан выходит в коридор, чтобы связаться с психиатрами из Института Сербского.

— Что значит слово, которое вы повторяли?

— Это ее имя.

— Чье?

Уланов поднимает глаза к потолку.

— Богини.

— Она приказала вам напасть на прохожих?

Тень урчит в углу за спинами сотрудников ГБ.

— Она хочет, чтоб о ней услышали, — произносит Уланов. — Чтоб о ней говорили. Чтоб кровавая весть разнеслась по планете.

Капитан, возвратившийся в помещение без окон, окидывает альпиниста хмурым взглядом. Он повидал немало психов, фанатиков Сдвига, охотящихся за тайными знаниями. На этом месте сидел архитектор, расчленивший жену: толстую кишку он зажарил с луком, желудок и нутряной жир употребил с гречневой кашей. Архитектор назвал это «праздником забоя свиньи» и кричал про «поваренную книгу Альхазреда».

Капитан — битый калач, но Уланов стоит особняком в пестром ряду безумцев. Капитану кажется, что арестованный светится изнутри. Это пламя мистического экстаза наполняет зрачки Уланова.

«Волги» и милицейский «пазик» покидают двор обыкновенной девятиэтажки. Аркаша прижимает статуэтку к груди. За стеной дремлют его годовалые сестры.

— Может, сделать тебе тюрю? — предлагает мама, заглядывая в комнату.

Вымочи в молоке маленьких уродин.

Аркаша качает головой.

— От тюри отказался, — шепчет мама идущему по коридору отцу.

— Оставь его, пусть отдыхает. Спокойной ночи, чемпион.

Аркаша поднимает свободную руку и, не поворачиваясь к родителям, шевелит пальцами. Папа прикрывает дверь. На кухне из печного поддувала вылезает тень.

— Чего ты лыбишься? — интересуется капитан.

— Я кое-что нашел на пике Страданий. Там, где камни перетерты в труху и длинные собаки червоточин едят лед.

— Что ты нашел?

— Игрушечку.

— Где она?

Уланов смотрит вверх. Потолок растворяется. Над помещением для допросов — звезды, бальзамированные в патоке тьмы. И богиня, правящая среди звезд и комет.

Аркаша слепо таращится в окно, гладя статуэтку, как котенка. Тень скользит по квартире, не замеченная родителями, замирает у детской кроватки, алчно рассматривает двойняшек.

Кровавую весть можно нести разными способами. Тень движется в спальню и встает за спиной Аркаши.