Книга Еретики, страница 51 – Максим Кабир

— Дайте Петру! Дайте!

Шольц едва слышал мольбы соседа, заглушаемые воем ветра. Он приблизил рожок к губам. Сейчас, еще мгновение…

Резкая боль вышвырнула из грез. Ощущение, будто Шольца насадили на шампур. Он выпучил глаза, потянулся за спину свободной рукой… и дотронулся до кухонного ножа, торчащего из поясницы, проткнувшего печень. Кровь обагрила пальцы.

— Петр подует и вернет.

— Нет… — Шольц уставился на правую руку, теперь тоже пустую. Он шагнул к соседу, но ноги подкосились, пришлось опереться о стол. Шольц только и мог, что повторять: «Нет», и жестикулировать в сторону довольного идиота.

— Тише, — сказал Петр. Набрал в грудь воздуха, приставил к толстым губам полую кость и подул — вступив секунда в секунду с рожком из динамиков.

Шольц вскрикнул и прижал инстинктивно ладони к ушам. Это не помогло. Всепоглощающий гул заполнил черепную коробку, гостиную, город, охотничьи угодья, именуемые реальностью. Эстампы осыпались на пол, как осенние листья. Обои пузырились. Собачий лай вторгся в комнату. Боль в ушах заставила Шольца позабыть о ноже.

А Петр дул, словно его легкие были размером с аэростат. Ослепительный свет залил гостиную, и там, куда упали тени, кирпич растворился, как масло на сковороде. За стенами простиралась лающая тьма. Ветер из дыр принес лютый холод. Петр, привстав на цыпочки, дул в рожок. Восторженные, необыкновенно осмысленные глаза смотрели в угол.

Шольц поднял взгляд туда же. Кусок двух стен и потолка исчез. Как и квартиры на пятом этаже, как и чердак с кровлей. Над зданием нависала бурлящая туча, слепленная из собак, лошадей и всадников. Она опустилась так низко, что ошеломленный Шольц видел клацающие челюсти бешеных псов, пену на черных губах, лапы, месящие воздух. Лошади били копытами в пустоту и изливали литры зловонной мочи.

— Я здесь! — просипел Шольц. Незримый аркан окольцевал его грудную клетку. Подошвы оторвались от пола, комната поплыла вниз, а Шольц — ввысь, сквозь разъятый угол здания к кипучим небесам. Он больше не чувствовал боли. Его переполняло благоговение. Волны музыки возносили выше и выше, и, омываемый лошадиной мочой как елеем, Шольц зарыдал от счастья.

В сердцевине живого летучего острова, являвшегося в бреду средневековым поэтам и художникам, образовался просвет. Шольц обонял едкий запах охоты и каждой своей клеточкой пел вместе с рожком, звук которого становился громче, но уже не терзал ушные перепонки. Псиные пасти раззевались в метре от Шольца, обдавая смрадом вскрытых захоронений, но гончие Тиндала не кусали. Шольц прошел сквозь отверстие в чудовищной туче и поравнялся со всадниками. Слезы замерзали на его щеках и склеивали ресницы. Взгляд скользнул по скелетированной конской морде. Ветер трепал ошметки шкуры и слипшуюся от гноя гриву и выдувал из глазниц животного опарышей. Казалось, лишь ноги наездника не дают разбухшей туше взорваться под воздействием трупного газа.

Шольц принял вонь охоты как благовония, разложение — как неизбежность. Он набрался смелости и посмотрел наконец на охотника. Лохмотья одежды, пошитой из лиц и скальпов, метались по ветру. Бесформенный кулак стискивал рукоять ржавого кинжала. Утопленные в рыхлой белесой плоти глаза излучали тупую злобу.

— Папа? — Показалось, что это слово, сорвавшись с губ, превратилось в ледышку и рухнуло в бездну, которой была прошлая жизнь Шольца.