Книга Еретики, страница 49 – Максим Кабир

«И каплет, каплет, каплет кровь, и каплет, каплет кровь…»

Шольц стиснул подлокотники кресла. По снегу, который он видел внутри своей головы, скользили тени. Химера, сотканная из теней, визуализированный голод зимнего мрака.

«Насилие над слушателем становится насилием физическим, а оно перерастает в онтологическое насилие над бытием, а значит, над Богом».

В северной ночи загудел рожок, и все кончилось, и вовсе это не северная зима была, а дурацкая запись ансамбля «Кляйн, Клаус, Водрачек и Кроужилов». Насквозь фальшивый звук убил волшебство. Остались примитивные стихи семнадцатого века и певцы, старательно следующие партитуре.

Подмывало разломать пластинку, но Шольц усмирил ярость, сунул кругляш в конверт и поставил на полку к дюжине идентичных пластинок чешского квартета.

Мессер не торговал чудесами. Их не существует, чудес.

«Сегодня напьюсь», — решил Шольц. Зазвонил телефон. Шольц вновь наполнил бокал и снял трубку:

— Алло.

— Герр Фальк?

Вино пролилось на штанину.

— Д-да.

— Старик сказал, вы кое-что потеряли. — Говорящий, мужчина, мог бы сыграть в радиоспектакле роль таинственного незнакомца, звонящего среди ночи с двусмысленными репликами. — Ваша вещь у нас.

— Диктуйте адрес. — Шольц потянулся за карандашом, но рука повисла в воздухе. — Это в Кельне?

— Да, — сказал незнакомец и повесил трубку.

Шольц минуту рассматривал эстампы с Дикой охотой. Затем вскочил, поспешно оделся и выбежал на улицу: подъездные тени скользнули по его коже, как гниющий шелк. Собиралась буря. Ветер гнул деревца и тряс строительные леса у ремонтируемого здания. Железо тоскливо скрипело, вздувался облепивший фасад целлофан, и что-то следило сквозь него за Шольцем: гаргульи или собаки, ползающие по карнизам.

Шольц домчал до конца улицы и остановился у неприметного двухэтажного коттеджа, мимо которого ходил каждый день. Сорняк рос возле крыльца. В маслянистом свете фонарей вычерчивались живые изгороди, похожие на безобразные клубки шерсти, из переулка лаяли псы, сообщая, что город не вымер и парочка собачников таки бродит в полумраке. Выровняв дыхание, Шольц постучал в дверь.

Ему отворил атлетически сложенный мужчина с длинными светлыми волосами и курчавой бородой. Ремнями к его груди крепился новорожденный ребенок.

«Меня разыграли, — подумал Шольц, — коллеги или…»

В жизни Шольца не было никого, кроме коллег.

— Это вы мне только что звонили?

— По какому поводу?

Иной голос. Шольц поник.

— Неважно, простите…

Блондин пожал плечами. Шольц сделал шаг и обернулся.

— Я — Шольц. То есть Фальк.

— Фальк! — Блондин хлопнул себя по лбу. — Мне говорили, что вы придете. — Он потеснился, и Шольц, сомневающийся, не сон ли это, переступил порог. Сумрачный коридор вел к лестнице с замысловатыми балясинами. Пахло дрожжами и молоком. Ножки младенца подергивались и словно росли из груди мужчины, как недоразвитые конечности вросшего близнеца. Следуя за блондином, не задавая лишних вопросов, Шольц прошел через дверной проем под лестницей и спустился в подвал. Голая лампочка покачивалась на проводе, волоча по ветоши световые круги. В углу у стиральной машинки пряталось сгорбленное существо с тестом вместо лица и черными, расположенными как попало глазами, но, когда Шольц обернулся, оно растворилось в тенях.