Книга Еретики, страница 43 – Максим Кабир

Сидя в полутьме, Прасковья говорила и говорила, а сын слушал, высыхали слезы, и страх отступал.

1980

За кирпичным забором надрывались псы. Не меньше десятка зверюг, судя по остервенелому хору. Шольц отклонился к противоположной стороне узкой улицы, думая о зубастых пастях, разбрызгивающих слюну. Лай своры провожал его до поворота. Погода портилась, свинцовые тучи нахохлились над черепицей крыш, брусчатка блестела от мороси. Дома, возведенные при прусском королевстве, затворили ставни. В полумраке арок угадывались чудные пристройки, захламленные дворы и щербатые лестницы, уводящие в сырые недра зданий. Сушащаяся на веревках одежда приплясывала в эпилептическом припадке. Рубахи простирали к Шольцу рукава. Деревянный черт наблюдал из витрины; судя по пыли и паучьему макраме, лавка давно не работала, как и пивная с мальтийским крестом на скрипучей вывеске. Кто-то исписал стены и ворота бывшей конюшни углем: нечитаемые слова, похожие на раздавленных карамор.

Собачий лай, едва утихший, вновь настиг Шольца. Значит, он ходил кругами, потерявшись в средневековом лабиринте. Замшелые камни, тенистые галереи, трещины и скорбные физиономии маскаронов начинали нервировать. Словно он на самом деле спал в гостинице, возможно, захрапел после свинины с перченым супом и грезил о безлюдном городе и незримой своре.

В очередном тупичке Шольц ругнулся. Собирался возвращаться, ориентируясь по псиной перебранке, но замер, заметив конгломерат построек, сиамских близнецов от архитектуры. Крыши с люкарнами, искривленные водостоки, деревянные балконы. Вход в сросшиеся здания предваряло нечто, что могло стать аркой, но не сложилось, и, изогнувшись от земли до замкового камня, зодческая причуда растворялась в соседней постройке. В заглублении под этой сводчатой конструкцией были кованые двери и изъеденная древоточцами дощечка.

«Антиквариат. Музыкальные инструменты и иные казусы».

Раздражение сменилось знакомым азартом, удвоившимся при нажатии на дверную ручку. Дверь подалась, впуская в пахнущие лаком и ветошью сумерки, и лязгнула за спиной. Шольц подобострастно огляделся.

Сколько подобных мест он посетил и всякий раз испытывал восторг при виде духовых, струнных, щипковых, ударных, клавишных диковин, теснящихся предметов, способных порождать музыку или утративших этот дар.

Коллекцию лавчонки составляли многоствольные флейты, похожие на кариозные зубы лесного божка; барабаны из африканских поселений, в которых Шольца съели бы; эрху, украшенный лакированной головой китайца, чьи глаза были преисполнены преувеличенного коварства; барочные лютни, сошедшие с полотен Джентилески, и скрипки, сошедшие в ад вслед за своими продавшими душу хозяевами; тут были траутониумы и полифоны; серпенты, оправдывающие свое змеиное название и будто бы извивающиеся на периферии зрения; поющие бивни с крайнего севера; а еще пожелтевшие партитуры и запятнанные чем-то бурым либретто, кастраторы для создания идеального сопрано и, как уступка современности, — граммофонные пластинки в коробках.

Шольц кружился по истоптанному ковру от экспоната к экспонату, забыв обо всем. Лавка в тупике оправдывала репутацию и объясняла суеверную специфику слухов, доходивших до Шольца. Ее владелец и сам был не прочь подбросить дров в костер: внимание посетителя притягивали то музыкальная шкатулка, исполняющая «Вечер в горах» и по какой-то непонятной причине заточенная в клетку, словно Эдвард Григ мог убить неосторожного меломана, то покрытый рыжей охрой свисток, который, согласно табличке с текстом, погубил больше людей, чем Гиммлер.