Книга Еретики, страница 42 – Максим Кабир

Прасковья кивнула.

— Я подожду вас наверху.

Шагая по сырому коридору, озаряя лампой путь, Прасковья думала о красноармейце Тетерникове. Что случилось с его телом? Что случилось с душой, если души существуют?

Прасковья, как и раньше, трудилась на благо республики, выполняла роль секретаря, делопроизводителя, следователя по спекулятивным делам, ездила на обыски. Но она больше не чувствовала радости от работы. Не верила в то, чем занимается. Коммунизм казался недостижимой целью, а Черный Лес был реальностью. Словно трещины пронзили мир, и за ними были деревья, и звезды, и сгустки похоти, бродящие по чащобе.

В барнаульском уезде крестьяне уничтожали ракообразных, призванных Колчаком. Добровольческая армия овладела Одессой и Киевом. Шли жестокие бои за «Некрономикон», находившийся, по слухам, в Бобруйске. А Прасковье было плевать.

Она согнала со лба мошку и перешагнула порог. Лампа озарила вытянутое помещение, бывший винный погреб, миску с обглоданными куриными черепками и цепь, уходящую от кольца в потолке за пределы света.

Сестры назвали заключенное тут существо Игошей. Она произнесла это имя и поставила лампу у ног.

Цепь легонько задребезжала, опускаясь, и коснулась каменного пола. Игоша вылез из темноты. Он и впрямь подрос, но пока не превышал размерами взрослого пса. Он и двигался как собака, припадая брюхом к плите. Единственный глаз, расположенный в центре деформированной морды, смотрел на визитершу с опаской.

Прасковья присела на корточки и заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась жалкой, как это существо: скелетик, покрытый зеленоватой субстанцией, киселем, колышущимся на костях. Игоша раскрыл рот, усеянный мелкими зубами, и тяжело, хрипло задышал.

Беременность длилась три месяца, сопровождаемая жуткими болями. Когда залитая слизью кучка косточек и зеленых соплей шевельнулась и запищала, Прасковья до крови прикусила себе язык. Она все ждала, что ошибка природы сдохнет, навеки заткнется в колыбели. Но он выжил — боги ведают как.

Принюхиваясь, даже моргая с трудом, Игоша встал напротив Прасковьи. В слезящемся глазу мелькнуло узнавание. Слюна закапала изо рта на покрывало соломы. У Прасковьи закололо сердце.

Был ли он первой ласточкой, опередившей Сдвиг, предвестником звездного рака, или только так и мог выглядеть плод соития Прасковьи и насильника? Олицетворение отцовских грехов, заточенное в погребе монастыря. Как долго он сможет оставаться тайной?

Прасковья не хотела думать об этом сейчас. Она сунула руку в карман и вынула горсть рафинада. Желейные бока Игоши задрожали. Он приблизился, чтобы бородавчатым языком слизать подношения. Среди кубиков сахара лежал перстень с сердоликом. Игоша обнюхал его, взял губами и опустил на пол. Он любил блестящие вещи. В темноте хранились брошки и медные иконки — презенты от матери и монахинь.

— Это тебе папка передал, — сказала Прасковья надтреснутым голосом. Игоша накрыл перстень полупрозрачной кистью. Сквозь мясо виднелись пястные кости. Он доел сахар и потерся мордой о колено Прасковьи. Она осторожно погладила сына по шишковатому черепу.

Повинуясь порыву, она заговорила о коммунизме, при котором все будут счастливы, но, ни на грош не поверив в собственные слова, прервалась и заплакала. И, плача, гладя странное, ластящееся существо, она рассказала ему о мужчине по фамилии Тетерников, и о том, что кровь не пошла в свой срок, и о ребенке — братике или сестричке, — который, даст Бог, родится. Прасковья удивилась слетевшему с уст бабкиному «даст Бог». Какой Бог? Бог, сотворивший вот это? Сотворивший вот это с ней?