Книга Последний паром Заболотья, страница 77 – Настасья Реньжина

– Да нет, – растерялась Ира. – Можно. Только предупреждай. А с купальником чего?

Алена все еще была в нем. Она осмотрела себя.

– Так, а ничего. Буду носить. Плевать мне теперь на Кристинку. Подумаешь, одинаковые!

Ира лежала ночью в постели, пытаясь расслышать дыхание дочери, словно с ней что-то может случиться прямо сейчас. Руки и ноги женщины немели, едва она начинала прокручивать в голове прошедший день. Страх проникал в тело тонкими иголками. Разум говорил ей: «Успокойся. Обошлось», но Васька-Помело, несущий обмякшую Кристинку, выпячивался, множился, заполнял собой все. И вот на руках у него уже не Кристина, а Алена. И она не без сознания, а мертва. Ира прогнала эту мысль – нельзя об этом, сбудется. Безвольные руки, безвольные ноги не стереть из памяти.

Ира решила, что это знак. Это ей намек: сейчас миновало, сейчас повезло, в следующий раз такого не будет.

Заболотье выгоняло Иру.

Мамка говорила – объешься морошкой, помрешь. Тетка – что уснешь.

Васька лежал посреди болота, морошка больше не лезла в горло. Во рту свело от медового. Между зубами застряла косточка. Опрокинутое ведро ткнулось в ногу. Болотиной промочило всю спину, но трясины тут нет, не затянет. Васька вел костлявой рукой по холодному мху, объесться морошкой и умереть – как по-северному! Васька гнал эту мысль, назойливую, что комар, но она пищала над ухом, напоминая, как ему горько, как тошно, как невыносимо. Мамка говорила, что желать смерти – грех.

Ваську тут никто не найдет. Ни один человек не знает его ягодных мест. Их Помело вы́ходил, выбродил, высмотрел. Местные по окраинам берут, по болотине, к которой подъехать можно близко-близко, чтоб не тащить потом ведра десятки верст. Васька расстояния по-дедовому мерил верстами, правда, верста у него была своя – в полтора километра. Сам он забирался туда, куда и не зайдешь, даже если захочешь. Лес Ваську принимал, пускал в самое потаенное, показывал то, что от других прятал.

А деревня отторгала.

День наливался, закипал. Солнце встало над болотом, прогоняя Ваську. Налетели слепни, облепили руки и лицо. Вот смерть, если не северная, то вполне русская: быть изъеденным слепнями заживо. Васька расслабился, глаза закрыл – представил на лице крылатое шевеление. Как в фильмах ужасов.

Красиво.

С первым же укусом подскочил. Въелись, гады, в кожу, выдрали кусок. Невыносимо. Нужно не бояться смерти, чтоб такое терпеть. Ваське же и жить было невмочь, и помереть страшно.

Вчера взял в долг чекушку у Иры. Обещал, что опять морошкой отдаст, пока не отошла. Шел от магазина домой, не выдержал, открыл бутылку. А тут дождь зарядил. Помело подумал, что это мамка с неба слезы по сыну льет – не любила она, когда Васька выпивал, ругалась. Сунулся тогда Васька в ближайший заброшенный дом. Укрыться от дождя, спрятаться от мамкиных слез и взгляда – через крышу живых с неба не видать.

Попал Васька в бывший дом Жерняковых. Они давно уехали из деревни, дом кинули и замка не повесили. Внутри темно и скудно, но не понять: хозяева забрали хорошее и уютное или при жизни не шиковали. Все серое, тусклое, будто не дорисовали картинку.

Васька поежился, к столу прошел, уселся, бутылку из-за пазухи достал. Открыл. Вспомнил, что стакан оставил дома. Из горла не хочется: что он, алкаш какой, что ли?