Книга Последний паром Заболотья, страница 78 – Настасья Реньжина

Прошел на кухоньку. Маленькая она была у Жерняковых – на такой и не развернуться доброй хозяйке. Но Васька не хозяйка, и не добрая. Васька – тощий мужичок, такому ничего не стоит одним движением открыть чужой скрипучий шкаф и найти посреди посуды граненый стакан. Посуды много оставили: спешили, потому и забыли тарелки с синим ободком, чашки с красными кружочками, алюминиевые крышки, поварешку. Не нужно оно Жерняковым в новой, не серой, жизни.

Из-под кухонного шкафа торчала мохнатая нога. Васька наклонился и потащил ее – выволок на свет плюшевого медведя. Пыльного – долго под шкафом куковал. Пуговичный глаз на нитках болтается, вот-вот оторвется. С правого бока шерсть черная, будто опалена. Голова побрита и фломастерами разрисована.

Васька сунул медведя под мышку:

– У ты какой шошеня-расшошеня! Потепаем, бутыльником будешь.

Медведь не сопротивлялся. Ему самому скучно лежать годами под шкафом. Васька тряхнул игрушку от пыли, усадил на стол. Медведь завалился на обгорелый бок. Васька на скрипучем табурете умостился. Плеснул водки в стакан, выпил, рукавом занюхнул. Медведю подмигнул.

– А я, знаешь, игрушки варгал, когда молодой был. Баские. Медведей вот не варгал. Чего не сноровлю, того не сноровлю. Коников зато резал из дерева знаешь каких? То-то же! Не знаешь! Кумекал, детям своим подарю, да не обрадел меня Бог детьми-то. Чернели мои коники на полке, никому не позарезились. Ой, а тебе-то не плеснул! Не дело.

Васька вскочил, кинулся на кухню, в распахнутом шкафу взял еще один стакан. Задумался: как-то неприлично медведю водку наливать. Но и пустой стакан не подашь. Вот если б водички!

Кухонный кран молчал. Ни капли не выдал. Да и был ли у Жерняковых водопровод? Валерка на колодец с ведрами ходил. У них была хитрая система: воды наноси, бак наполни, тогда из крана и потечет. Так у половины Заболотья – за скважину-то или хотя бы насос ох сколько отдать надо, не каждый потянет.

Васька в окно глянул. Сквозь пыльное, паутинное виден дождь. Надолго зарядил. Крупным. Беспощадным. Бил по мутным стеклам, пытаясь пробраться внутрь. Васька хотел выставить в окно стакан, но передумал – нехорошо товарища дождевым поить. Да и с форточкой не справился – рассохлась, не поддалась.

Васька побродил по кухне, заглянул в кладовку, нашел деревянную бочку. В таких в Заболотье капусту квасили. Жерняковым в новой жизни не до капусты, оставили деревню и деревенские привычки. Васька зачем-то принялся бочку ворочать. Прикидывал, сможет ли утащить. Сдвинул с места, вволок в комнату. Ко дну бочки газета прилипла. Васька наклонился, чтобы оторвать, на лист глянул и кинул бочку. Та прокатилась по полу с грохотом и застыла. В руках у Васьки осталась драная газета, фотография во всю первую полосу, а на ней она.

Люба. Любочка. Любовь.

Повзрослела, постарела, но все так же хороша.

Васька лежал в морошковом болоте, отгонял от лица слепней и думал о своей Любочке. Да не его она уже. И никогда его не была. Это он себе выдумал, а сейчас расковырял, что ножиком по внутренностям. Кровоточит теперь, не остановишь.

Помело достал из кармана газету. Вот же она – Люба, стоит, парня обнимает за плечо. Парень молодой, худосочный. Васька и взглянуть на него во второй раз боится, да все равно запомнил каждую черточку. Да и чего запоминать, когда парень – копия Васьки в молодости.