Онлайн книга «Просто конец света»
|
Зайка вернется. Вот-вот вернется. А если вернется она – значит, и я не исчезну, значит, и я выберусь, значит, все будет охренеть как хорошо. Ночь за ночью тварь за окном приглядывается ко мне. Чует страх, касается щупальцами-тенями, жадно обнюхивает, хочет съесть целиком, совсем как Катя. А я смотрю на тонущий во тьме высокий потолок и тону, тону, тону в самой себе, проваливаюсь куда‐то в кроличью нору воспоминаний. И вот мне снова двенадцать, снова реанимация, снова больница, и я зову Женю, мечтаю о Жене, спасаюсь мыслями о Жене, уговариваю себя быть сильной ради Жени, не плакать – «наверняка ей сейчас так же, как мне, или даже в десять, сто раз невыносимее», – и еще не знаю, что нас с Женей больше нет. Теперь есть я, Женя и Юра, всегда – я, Женя и Юра. Сколько времени прошло, прежде чем я поняла, что Зайка не вернется? Что никакой Зайки больше нет? Что я сама никогда отсюда не выберусь? В столовой жарко пахнет дешевым какао и пшенной кашей. От собравшихся – потом и страхом, а еще – надеждой, упрямой и глупой надеждой. Оглядываюсь. Сегодня нас меньше обычного. Кого нет? Кого еще забрали? Черт его знает. Из Чистилища исчезают тихо. Раз – и нет человека. Исчезновение – не смерть, исчезновение – хуже смерти, от тебя не остается ни памяти, ни сожалений, ничего, и вряд ли лес заберет ошметки, оставшиеся от души, – зачем ему объедки? Наверное, стоит попрощаться с Джен прямо сейчас, пока я – еще я, пока еще чувствую потребность в прощаниях. Что обычно говорят, когда расстаются навсегда? Беспощадное «прощай», наивное «будь счастлива», судорожное «иди дальше, не оглядывайся, иначе пропадешь», десятки бессмысленных «прости»? Разве можно переплавить в слова что‐то сокровенное, что‐то, расползающееся метастазами по телу и ядом по венам, что‐то, чему нет имени и не может быть? Божественное в буквенное и человеческое не конвертируется. Черт! Только посмотри на себя – сидишь, беззвучно рыдаешь над кофе, с каких пор ты вообще стала так часто плакать? Нет уж, если придется исчезнуть, если придется сдохнуть на этом гребаном третьем этаже – без проблем. Умирать, в конце концов, не впервой. Только пусть тебя запомнят, обязательно – запомнят. Резко отодвигаю стул, скрип ножек о кафель неприятно отдается в ушах. Тишина. Все смотрят на меня. Пациенты – с недоумением, медсестры – с угрозой, выглядят так смешно, так нелепо, что я смеюсь, впервые с того дня, как исчезла Зайка. Не перескакиваю – перелетаю с пола на стул, со стула на стол, опрокидываю стакан за стаканом, тарелку за тарелкой, танцую, танцую, танцую танцуютанцую тнцуютнцую – все быстрее, быстрее и быстрее, вот-вот – и из трения кожи о воздух родится пламя, и я сгорю, освобожусь, выпорхну пеплом в форточку, зацеплюсь за загривок ветра, долечу до леса, напитаю его собой и по весне прорасту травой – стану частью зеленого и дикого моря, плотью от плоти, духом от духа, и все закончится, все точно закончится. – Ловите ее! Живо, ну что вы тормоза‐то такие! Попробуйте, только попробуйте – не выйдет, огонь не поймать, ветроогонь не поймать, пытайся не пытайся, – не выйдет. – Черт! Чьи‐то руки больно хватают за лодыжки – падаю, – меня подхватывают, скручивают, несут, похоже, к дверям-жвалам, как маленького глупого агнца или как языческий дар. Но я продолжаю хохотать и вырываться, вырываться и хохотать, и мой смех искрится в сером сумраке коридора, заставляет жаться тени по углам, пугает их до смерти, нет, нет, нет, еще не все потеряно, еще я – не потеряна, еще… |