Книга Нелюбушка, страница 74 – Даниэль Брэйн

Он еще раз вздохнул, переглянулся с Агапкой, потом с подвывающей баском бабой, которую я не знала, вручил ей картуз и полез за шиворот шитой потрепанной рубахи. Шарил он там так усердно, будто ловил на груди блох.

– Я, барышня, Федьке сломать приказал, а что уж там, не ведаю, глазами слаб стал, да и грамоте не ученый. Только барина покойного наказ помню, как он говорил: гореть барский дом будет, ломай ящик, Кирило. Я и сломал. При барине не горел, а при барыне – вон, загорелся. Я себя сколько помню, не горел. А тут вон – пожалуйста.

Он скрутил бумаги в рулончик и отдал мне, и мне показалось, они жгли ему грудь и руки пуще пламени. По крайней мере, Кирило повеселел, хотя плясать от радости не осмелился.

– Барыне бы отдать, да где барыня? Не знаем. Верно, Маланька? – он обернулся за поддержкой к подвывающей бабе, та перестала выть и кивнула. – А раз барыни нет, то барышне.

Мне не нравилосьединодушие крестьян, не нравилась их пассивность. Они что-то видели, что-то знают, но не скажут, хоть вешай их на дыбе.

– Они куда-то уехали?

Что за ящик Кирило велел Федьке вскрыть, понятно: бюро или аналог сейфа. Рулончик я по примеру Кирилы сунула себе за шиворот, самый надежный схрон. Приказ барина на случай чрезвычайной ситуации правилен, но что я прячу – обычные правоустанавливающие документы, которые легко восстановить, или не легко, но вполне возможно, как водительские удостоверения, паспорта и выписки на недвижимость. Или то, что я пригрела у себя на груди, уникально, в единственном экземпляре и бесценно. Тогда: почему мать до сих пор не прискакала и не орет, требуя либо немедленно отдать ей бумаги, либо так же немедленно лезть за ними в огонь.

С матерью что-то произошло? Она всех переиграла, и я поглаживаю пустышку, ради которой мужики еще и рисковали?

– Дома были, барышня. Барыня точно дома, – отозвалась Маланька и, оглянувшись, потянула меня прочь, потому что искры уже сыпались на траву, но сразу гасли. – А барышня – не видали мы ее с ужина. Я им болтанки наделала, хлеб еще с обеда остался, так я луку порезала и подала, а прибирала после уже, барынин голос слышала наверху, а барышня – не, ее не видала.

Крышу над господским крылом огонь захватил целиком, я вытерла выступивший от жары пот и отошла еще дальше. Федька и мужики выбрались наконец, холопскую половину затягивало дымом, но открытого пламени видно все еще не было. Спасенные вещи отволокли в жиденький яблоневый сад, одну избу, самую близкую к барскому дому, успешно отстояли и теперь бегали и проливали ее водой. Две другие избы полыхали вовсю, но угрозы деревне не было, и на них все махнули рукой.

Зачем изображать из себя героев – чтобы после давать правдивые показания?

– Ванька! А Ванька! – услышала я крик старика Кирилы. – Ванька, барыня наша не к вам поехала?

– Не-е, дед Кирило! – проорал рыжий парень, размахивая ведром. От этого Ваньки, пожалуй, при тушении было меньше всего толку, одни хиханьки. – Она к нам уже почитай месяца три нос не казала! Неужто сгорела?

Он выпучил глаза, расставил ноги, вцепился в ведро, словно говоря «вот тебе, бабушка, и Юрьев день, повезло-то как». На лице деда Кирилы я заметила понимающую ухмылку.

Крестьяне матери устроили бунт?..

Кукушкин не пророчил и не угрожал, а предупреждал, и мать подожгла барский дом и сбежала, а крестьяне вслед подпалили избы. Зачем? Далеко ли смогла удрать мать, где сестра – не в горящих ли избах?