Книга Нелюбушка, страница 73 – Даниэль Брэйн

Господский же дом был обречен, даже если бы я приехала раньше. Ни один чужой крестьянин не подчинился бы моим указаниям, здесь они были по доброте душевной и потому что быт заел, хотелось острых ощущений.

Я выбралась из коляски, подошла к дворне, убедилась, что Агапка цела и исправно воет вместе с остальными, тряхнула за руку кривого парня.

– Барышня! – растерянно сказал он, не отрывая взгляд от дома. – А барышню Надежду Платоновну да барыню не видал никто.

Мать и сестра вызывали у меня меньше всего переживаний.

– Люди все вышли? – хмурясь, спросила я. Задавать такой вопрос было глупо, но я в лицо знала лишь Агапку и Настю, которая сейчас была в безопасности в доме Софьи.

– Все, барышня. Да вон холопская половина-то еще не горит, – рассудительно ответил вместо кривого парня старик. – Федька, шел бы вынес что? Совсем ведь голыми останемся.

Федька погрустнел и посмотрел на кучу спасенных вещей, судя по всему, не господских. Горшки, прялки, сапоги, какие-то ткани, ткацкий станок. На старом сундуке сидел черно-белый кот и старательно вылизывался.

Пламя гудело негромко и ровно, как слаженный двигатель, но иногда давилось потоками воздуха и выплевывало столб огня, прихватывая все новые и новые участки крыши. Горел второй этаж – те самые комнаты, в которых я сцепилась с матерью. Мимо нас пробежали мужики, кто-то остановился, плеснул воду в окно на первом этаже и понесся обратно к колодцу, прочие кинулись к избам. Люди прибывали, двое мужиков собрались забежать в дом, их остановили, и нет-нет, но все поглядывали на меня, а стоять так близко к огню становилось жарко.

Я отошла, за мной последовали мои крестьянки. Я смотрела на комнаты, соваться в которые было уже чистым самоубийством. Никто не видел моих сестру и мать, и окажись на моем месте иной помещик, приказал бы людям проверить дом. Я не считала, что вправе отправлять крестьян на верную гибель, даже если речь шла о спасении семьи.

Была бы мне та семья еще хоть сколько-то дорога, чтобы я меняла одну жизнь на другую.

Мое присутствие неодобряли, но и прогнать никто не решался, а то, что я не давала распоряжений, всех еще и нервировало. На удивление столпилось очень много баб, они стояли вдалеке, не мешая, молча, даже, похоже, не перешептываясь.

– Шли бы, барышня, от греха, – посоветовал мне старик. – На сносях-то вам тут делать нечего.

Четверо чужих мужиков подошли к нему, уверенно ему говорили что-то, указывая на дом, потом Федька и парочка самых крепких крестьян все же направились к холопской половине. Окна там пока что чадили серым дымом, мужики завернули за угол, появились в окнах через полминуты – вероятно, зашли через черный ход, и стали выбрасывать из окон остатки немудреных пожитков, бабы и другие мужики ожили и споро принялись оттаскивать вещи.

– А где мои мать и сестра?

Это поджог, и окажись здесь сейчас хоть один грамотный человек, он придет к такому же выводу. Барский дом и избы слишком далеко друг от друга.

Имение не видно со станции и не было видно из Лукищева-Нижнего и Поречного до тех пор, пока зарево не разнеслось над горящими крышами. Если мать и сестра в гостях у Лукищева, почему не явились? В обмороке лежат?

– Мы, барышня, комнаты-то оглядели, – вздохнул старик и снял картуз. Я не придала значения этому жесту, здесь он не означал «упокой с миром», больше символизировал почтение, причем ко мне. – Обошли все, пока вон совсем дышать не можно стало. Нету их. Нате вот!