Книга Сезон костей. Бледная греза, страница 121 – Саманта Шеннон

Публичные казни. Кошмарные события в Ирландии. Неужели реки крови пролиты во имя лжи?

– Если вы… – Я перевела дух. – Если мы не несем зла, почему на нас охотятся?

При слове «мы» по спине забегали мурашки. Оно походило на крепкие объятия. В первые секунды я съежилась, застыла от бесцеремонного вторжения в личное пространство, но потом на душе сделалось тепло и спокойно. Объятия согревали, убаюкивали.

К реальности меня вернул голос Ника:

– Ответа у нас нет.

Джексон закурил сигару. Мною овладело непреодолимое любопытство, заглушающее все тревоги.

– Расскажите о призраках, – попросила я.

– С удовольствием, – отозвался Джексон. – После смерти душа или фантом покидает дело и в идеале обретает вечный покой в самом сердце эфира. Однако некоторые души, чьи виды разнятся, не желают оставлять бренный мир. Ясновидцы обменивают их, порабощают, призывают на помощь.

– Речь ведь про реальных умерших. Получается, вы дергаете за ниточки и души пляшут под вашу дудку? С чего бы? – допытывалась я.

– О, причин множество. Кто-то жаждет поквитаться, наказать своих убийц. Кто-то не желает расставаться с возлюбленным, полагаю. – Джексон взмахнул сигарой. – Все ясновидцы ощущают их присутствие, вот только используют по-разному. Душам ведомо настоящее и будущее.

Я слушала и рассеянно жевала хлеб, по вкусу больше похожий на мокрую вату.

– Давай копнем глубже. – Джексон постучал вилкой по моей ладони. – Наша земная, смертная форма – своего рода клетка из плоти и крови, предназначенная для материального измерения. В этой клетке и заперта душа, фантом. – (Я жадно впитывала каждое слово.) – В сознании обретается наше физическое «я», а в лабиринте грез – фантомное.

– Джекс, довольно, – устало бросил Ник. – У нас еще уйма времени…

– Погодите, – перебила я. – Вы сейчас про мои маки?

– Маки? – растерялся Ник.

– Они постоянно снятся мне после Артьена.

Его лицо смягчилось.

– Осознание лабиринта не совсем сон. – Джексон с интересом наблюдал за мной. – Но ты мыслишь в верном направлении.

– Лабиринтом грез обладают только ясновидцы?

– Нет-нет. Он есть и у птиц, и у зверей. Словом, у всех существ из плоти и крови. Лабиринт служит и святыней, и хранилищем – эдаким locus amoenus[13].

Я слушала как завороженная, хотя местами не понимала, о чем речь.

– Ясновидцы способны узреть лабиринт по собственному велению и учатся проникать в его недра. Кроме того, мы всегда видим его в цвете, – продолжал Джексон. – Невидцы если и улавливают его, то мельком, во снах, которые являются им исключительно в серых тонах.

– Невидцы?

– Кретины, милая. Столь обожаемые Сайеном нормальные люди.

– Если лабиринты есть и у тех и у других, как их различать?

Джексон снова улыбнулся:

– Она задает правильные вопросы, доктор Найгард. Сам объяснишь?

– Наша связь с миром духов зовется аурой, – сказал Ник. – Она окружает человека подобием ореола, зачастую определенного цвета. Вот основное отличие между нами и невидцами.

– Не видела никакой ауры, – протянула я. – У вас двоих в том числе.

Ник достал из упаковки влажную салфетку, тщательно вытер руки и снял контактные линзы.

– Смотри, Пейдж.

Его радужка была цвета блеклой грушанки. Правый зрачок по форме напоминал замочную скважину.

– Часть ясновидцев обладает чем-то вроде третьего глаза, в народе – червоточиной, – продолжал Ник. – Так мы распознаем ауры и даже призраков. Скважина означает, что я зрячий лишь наполовину и в любой момент могу отключиться от эфира. Джексон, напротив, полностью зрячий.