Книга Ведьмы кениграйха, страница 71 – Анна Ланг

Женщина задумчиво пожевала губу, скрылась за дубовой дверью, а потом вернулась с каким — то свертком. Франц заметил в глазах незнакомки, приютившей его, сочувствие.

— Вот что, касатик, — женщина покосилась на пыльную оборванную форму Франца. — В этом тебе ехать нельзя, возьми, не побрезгуй, это одежонка супруга моего усопшего, времена — то какие нынче пошли. А вот тебе и ружьишко, и — на стол легла холщовая сумка, — и патроны к ним. А любовь, милый,это дело хорошее. Это ой какое хорошее дело. Если ты так влюбился в эту девку, то езжай, женись, деток нарожаете. На Севере то поспокойнее, говорят.

— Да не люблю я ее, не люблю, — взорвался Франц. — Она просто засела у меня в голове, и не могу перестать о ней думать.

А что вы знаете, что говорят? Здесь же…

— Глушь, касатик, глушь. А любовь, милый, это не только те танцы, которые под одеялом меж мужчиной и женщиной случаются, любовь это вот эта самая заноза и есть. У меня радио есть, я слушаю все, что говорят в кениграйхе, и слушаю этих — то, томми. Иногда такую ерунду несут, про столы да про стулья.

Франц поежился, узнав шифровки томми.

— А иногда я слышу другую правду. Южные страны — то касатик, кениграйх потерял, а нам надо верить, что мы великая нация.

Вот что милый, сымай свою форму, надевай одежу супруга моего, тебе придется впору.

Франц свернулся на лавке здесь же, в кухне. Голодно бурчал желудок, который не хотелось заливать вином. Всю ночь Францу снилась Лили, и с ней маленькая девочка, как две капли воды похожая на его сестру Шарлотту. Лили во сне ласково улыбалась и гладила Франца по голове.

* * *

Наутро Франц попрощался с хозяйкой и отправился на вокзал, подумав, Бернстоф отстегнул с руки и сунул хозяйке добротные швейцарские часы Патек Филипп, Франц прекрасно понимал, что женщина, возможно, поделилась с ним последней едой, которую могла бы растянуть на несколько дней, да и вещи могла бы продать на черном рынке или обменять.

В который раз Франц поразился несходству миров — циничному миру, где он был своим, где сжигают иконы и рукописи талантливых людей, просто потому, что они якобы не той расы, где готовы убить или замучить просто из принципа, где генерал, на великосветских приемах твердивший о величии кениграйха, оказывается, знает о поражениях страны, и сбегает при первой возможности. Сам Франц тоже не хотел брать на себя ответственность ни за полк, ни за судьбу страны, не хотел принимать решения, за которые бывшие союзники его наверняка сошлют в глушь в лучшем случае, а то и просто вздернут. Все, чего хотел Бернстоф — это увидеть Лили, поговорить с ней, понять, разобраться, и надеяться, что успокоится мятежное сердце, где прочно поселилась рыжая девчонка. Бернстоф хотел сказать Лили, что именно ее мир — мир настоящий,что несмотря на всю боль и ужасы, там сохранилась доброта, где люди, ничего не имеющие, готовы были отдать последние крохи первому встречному, и ничего не потребовать взамен. Франц боялся, боялся признаться самому себе, что не хочет верить в то, что Лили его не примет… но он обязательно с ней поговорит.

Бернстофу удалось устроиться на товарном поезде, отправляющемся в город. Фидо, свернувшийся в холщовой сумке, тихо дремал, Франц слушал негромкий собачий храп и улыбался — псу, казалось бы, было совершенно начхать на разношёрстную толпу, набившуюся в вагон, как сельди в бочки. В вагоне было совершенно невозможно дышать из — за едкого дыма сигар и трубок, и то, люди, которым удалось уехать пусть даже в таких нечеловеческих условиях, считали себя счастливыми. Бернстоф, притворившись, что выполняет важное задание по поручению генерала, который встал у руля кениграйха, смог купить место на лавке, но уступил насиженное местечко усталой женщине с двумя детьми. Франц устроился на загаженном полу, прислушиваясь к разговорам.