Книга Любимая таю императора, страница 43 – Вера Ривер

Ложь.

В борделе все знали: кровь выводят только холодной водой с солью.

Таби покупают дюжинами — белые носки. Всегда белые, непременно белые.

Вспоминаю слова госпожи Мурасаки: "Белые таби — последний оплот чистоты. Даже если все остальное в тебе грязное, ноги должны ступать в белом". Она говорила это, попивая сливовое вино из треснувшей чашки.

Десять дней пути до Токио — если повезет. Может затянуться на две недели, если сезон дождей начнется раньше и размоет горные дороги.

Остановки в придорожных трактирах, где будут косо смотреть на женщину в богатом кимоно. Потом — у друга господина Огуро. Какого друга? Такого же коллекционера разбитых ваз?

Госпожа Мори входит без стука — резко сдвигает сёдзи с таким звуком, будто рвет бумагу. Привычка хозяйки.

— В Токио свои ойран** (элитные продажные женщины в Токио. В Киото они носят название таю, есть различия в одежде и манере речи), — говорит она, и в ее голосе слышится странное удовлетворение. — Лучшие в стране. Они не обрадуются новой сопернице из провинции.

Провинция? Киото — древняя столица, город императоров и поэтов. Но для токийских красавиц с их новомоднымиманерами — всего лишь пыльная деревня.

— И не вздумай устраивать драки, как с теми юдзё* (общее название для продажный женщин) в квартале Симабара. — Госпожа Мори присаживается на край татами, ее кимоно шуршит как змеиная кожа. — До меня дошли слухи. Говорят, ты одной девке волосы вырвала — целый пучок, с корнями. Другой лицо расцарапала так, что шрамы остались. За что?

Молчу. Откуда мне знать? Но понимаю — Нана не ко всем была добра, как ко мне. В ту последнюю ночь.

— Токийские ойран — совсем другое дело. — Госпожа Мори наклоняется ближе, — У каждой есть покровители при дворе. Министры, которые пьют чай с императором. Генералы. Тронешь хоть волосок на их головах — все ополчатся против тебя. И господин Огуро не спасет.

Она садится напротив меня, скрещивает ноги под кимоно. Изучает мое лицо как ювелир изучает камень на предмет трещин. В ее глазах плещется подозрение — темное, вязкое.

— Ты что-то задумала. — Это не вопрос. — Вижу по глазам. Притаилась как кошка перед прыжком. Или как вор перед побегом? Думаешь сбежать в столице?

Молчу. Что ответить? Что я не Нана? Что настоящая Нана лежит на дне колодца, и черви объедают ее пальцы?

— Ты не знаешь господина Огуро по-настоящему. — Госпожа Мори берет с подноса сушеную хурму, откусывает крошечный кусочек. — Он добрый, когда все идет по его плану. Щедрый даже. Но стоит разочаровать его... — Она делает паузу, смакует эффект.

Киваю. Почему-то верю ей.

* * *

Вечер опускается на дом как тяжелое покрывало. За ужином госпожа Мори ест с преувеличенной медлительностью — считаю: двадцать четыре жевательных движения на каждый кусочек рыбы, тридцать — на рис.

Диета придворных дам? Или давняя привычка растягивать любое удовольствие, потому что их так мало в жизни?

Стук в дверь — негромкий, деликатный. Три удара с равными промежутками, как удары сердца.

— Войдите, — говорит госпожа Мори, не поднимая глаз от чашки с супом.

Входит. И я забываю как дышать, воздух застревает в горле как рыбная кость.

Красивый.

Не похож на Куроки — тот был темный, опасный, притягивающий как ночной омут, в который хочется броситься, зная, что утонешь.