Книга Любимая таю императора, страница 42 – Вера Ривер

Сглатываю. Громко. Слышит?

— Завтра пришлю тебе слугу, — говорит он внезапно. Отпускает. Щека горит от его пальцев. — Хороший парень. Рэн. Молодой, но надежный. Из семьи, которая служит моему дому три поколения. И главное — ты не сможешь его соблазнить.

Страж. Или тюремщик? В красивой упаковке верного слуги.

— Почему не смогу? — спрашиваю, не подумав. Любопытство.

Огуро усмехается. Странная усмешка — как будто знает горькую шутку, которой не может поделиться.

— А ты попробуй. Будет забавно смотреть, как ты разобьешься о стену его безразличия. Как я разбивался о твою все эти годы.

— Просто не сможешь. Поверь.

— Но...

— Он будет сопровождать тебя везде. Никаких ночных визитов к Куроки. Хватит скандалов.

Куроки. Теперь у моего ночного гостя есть фамилия.

Подходит ближе. В глазах — предупреждение.

— В столице будь осторожна. Министр Сато не любит платить за удовольствия. Попытается тебя обмануть. Предложит покровительство, обещания, должности для твоих друзей. Все что угодно, кроме денег. Знай себе цену. Не продавайся за красивые слова.

— Ты же будешь там?

— На приеме — да. Но не смогу контролировать каждый твой шаг. Да и не хочу больше. Устал играть в няньку.

Наклоняется. Думаю — поцелует. Но он нюхает мои волосы. Долго. Как собака запоминает запах.

— Новые духи, — говорит. — Тяжелые. Взрослые. Больше не пахнешь вишневым цветом. Жаль.

Отстраняется. Идет к двери.

— Огуро-сама, — зову его. Сама не знаю зачем.

— Что?

— Этот Рэн. Почему уверен, что не соблазню?

В дверях замирает. Не оборачивается. Считаю его дыхание — пять вдохов. На шестом:

— Поверь. Рэн — единственный в Японии, кто точно устоит. Это делает его идеальным стражем.

— Стражем или тюремщиком?

— А есть разница? — он оборачивается на мгновение.

Уходит.

В зеркале — бледная девушка в репетиционном кимоно. Растрепанная. Испуганная.

Но на запястье — след от поцелуя. Горит, как клеймо.

Нана Рэй.

Кем еще она была?

И кем должна стать я, чтобы сыграть её до конца?

Нефритом?

Холоднымкамнем, который не плавится в огне?

Но я не камень. Я самозванка в чужой жизни.

Нана мертва в колодце.

А я жива в её шкуре.

И должна танцевать её танец до конца.

Даже если финал — падение в пропасть

Сборы.

Дом превратился в растревоженный улей. Служанки носятся туда-сюда, их кимоно мелькают в дверных проемах как тени птиц на рассвете.

О-Цуру раскладывает одежду на татами.

Считаю: двенадцать парадных кимоно — тяжелые, расшитые золотом хризантемы на алом фоне, журавли на черном, ирисы на фиолетовом.

Восемь повседневных — приглушенные тона, но шелк такой тонкий, что просвечивает.

Пять для путешествия — практичные, темные, но и в них вплетены серебряные нити.

Шелк шуршит как осенние листья под ногами. Или — мысль приходит внезапно, из той жизни — как крысы в стенах борделя, когда они грызли рисовую бумагу сёдзи.

Портниха сидит на коленях, ее спина изогнута в покорном полупоклоне. Булавки торчат из ее рта как странные металлические зубы. Подшивает подол моего дорожного кимоно — укорачивает на два пальца.

"В Токио так носят", — мычит она сквозь металл, и я думаю: откуда портнихе из Киото знать столичную моду? Но молчу.

Она уже трижды укололась — вижу, как вздрагивают ее пальцы. Капля крови падает на белый шелк подкладки. О-Цуру бросается оттирать пятно саке — уверяет, что это лучшее средство.