Книга Любимая таю императора, страница 34 – Вера Ривер

Мики?

Нана?

Уже не помню, кто я.

Знаю только, что еду в полночь в неизвестное место к опасному мужчине.

И не могу остановиться.

Считаю удары сердца.

Сто двадцать в минуту.

Слишком быстро для страха.

В самый раз для предвкушения.

Кадзу бежит не в богатые кварталы. Сворачивает к фабрикам — вижу трубы, черные на фоне ночного неба. Дым поднимается даже ночью — некоторые производства не останавливаются. Похоже на дыхание спящих драконов. Или на души умерших, которые не могут найти покой.

Госпожа Мурасаки говорила — на фабриках люди умирают стоя. Падают в машины. Становятся частью производства. В ткани, которую производят, вплетены человеческие волосы. Правда? Ложь? В этом городе все переплетено.

Проезжаем поворот к моему старому кварталу. Там, за тремя улицами — бордель. На углу растет чахлое дерево. Под ним всегда сидит слепая кошка. Кормлю её. Кормила.

Что делает сейчас госпожа Мурасаки? Считает деньги? У нее странная привычка — облизывать большой палец перед тем, как отсчитывать купюры. Говорит, так они лучше чувствуются.

Не пойдет же она в полицию. "У меня в колодце Нана Рэй, а поддельная сбежала". Полицейский, жующий холодный рисовый шарик, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. А я скажу — я настоящая. Покажу золотые шпильки. Кому поверят?

Вдруг там, в колодце — Мики? Всегда была Мики. А я — Нана, которая забыла себя, играя в бедную девочку? Мурашки — считаю, восемь холодных волн. Или девять? На девятой сбиваюсь.

Кадзу останавливается. Здание — три этажа, окна светятся неравномерно. Второй этаж — яркий свет. Первый — приглушенный. Третий — только одно окно, красноватое свечение. Как глаз. Смотрит.

У дверей курят мужчины. У одного трубка из слоновой кости — вырезана в форме женской ноги. Странный выбор. У другого — обычная бамбуковая, но дым фиолетовый. Опиум? Или что-то экзотичнее?

Игорный дом. Все знают, но никто не говорит. Как про любовницу отца. Как про безумие матери. Как про то, что в колодце.

На крыльце — он.

Волосыв хвосте. Черная лента. Шелковая? Нет, бархат. Маленькая деталь, но важная. Бархат не скользит. Держит крепче. Как его объятия вчера? Или это было не вчера? Время течет странно с тех пор, как я стала не-собой.

Хочется выдернуть ленту. Медленно. Считая обороты — три, четыре, пять. Волосы рассыплются по плечам. Будут пахнуть... Табаком

Черное кимоно. На спине вышивка — черное на черном. Виден только при движении. Феникс.

Подхожу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь.

— Пришла, — говорит он.

Молчу.

— И вовремя. Редкое качество для женщины, которая обманывает.

Молчу.

— Сегодня неразговорчива? Задумала побег? Предательство? Убийство? Или потеряла дар речи от моей красоты?

Он прав.

Этот мужчина — движущаяся красота. Опаснее.

— Маки тебе идут, — говорит он. Пальцем обводит узор на моем плече. Не касается — почти. Но чувствую жар. — Красные на черном. Как закат на воде мертвого озера. Шпильки новые. Золотые колокольчики.

Касается одной. Звенит. Звук долгий, тянется, как стон.

— Нравится? — спрашиваю. Голос не мой. Ниже. Увереннее.

— Хочется выдернуть. По одной. Считая. Ты любишь считать, я заметил. Вчера считала мои поцелуи.

Заметил. Что еще заметил?

— Пойдем. Не здесь. У меня свой вход. Для особых... гостей.

Ведет в сад. Маленький, не ухоженный. Бамбук растет как попало. Дорожка заросла травой. Но есть в этой запущенности своя красота. Дикая. Настоящая.