Книга Любимая таю императора, страница 183 – Вера Ривер

Утром он постучал негромко. Вошёл и положил аккуратно сложенное кимоно. Светлое, почти белое.

Я взяла его в руки. Траурное.

Подумала — правильно. Так и должно быть. О-Цуру умерла, и я должна носить по ней траур. Поздно, но всё равно. Хоть так.

— В империи горе, — сказал он тихо. — Император скончался. Переоденьтесь до выезда. Так нужно.

Поклонился. Вышел.

Я осталась с кимоно в руках. Не по О-Цуру траур. По императору. Целая огромная страна в трауре, белые фонари на каждой улице — а О-Цуру никто не оплакал. Никто не завесил фонарь. Никто не надел белое. Только я, и то — не успела.

Переоделась сама. О-Цуру всегда помогала с оби, придерживала скользкую ткань, затягивала тугой узел сзади. Я затянула сама. Неровно. Никто не поправил.

За окном деревня просыпалась. Белые ленты на воротах домов. Белые повязки на головах. Молодая женщина перевязывала красный фонарь у своей лавки — неловко, второпях, белая ткань не слушалась, падала. Мужчина рядом помогал, придерживал. Оба молчали.

Я думала о Киото. О квартале развлечений — о красных фонарях, о громком смехе из открытых окон, о сямисэне, который слышен с улицы. Всё это теперь замолчало. Театры закрылись. Чайные дома опустели. Таю, гейши юдзё сидят по тёмным комнатам в белом, не танцуют, не поют.

В квартале горе. Никто не веселится.

Я подумала об этом и улыбнулась. Сама не ожидала.

Потому что следом пришла другая мысль.

Принц Ясухито.

Если император умер — принц больше не принц.

Принц Ясухито станет императором.

Я вспомнила ровные тонкие иероглифы.

Буду ждать вашего согласия.

Он писал это как принц. Теперь он император. И письмо всё ещё существует.

Значит поеду не к принцу — к императору. К человеку, в чьих руках теперь всё. Земли, кланы, имена. Закрытые архивы, куда не войдёшь без его воли.

Клан Хара. Мики. Иоши.

Может быть, там есть что-то. Может быть, там есть всё.

Может быть, там есть что-то о Рэне. О невидимой верёвке, которой его держат. О том, насколько она крепка.

Может быть, там его свобода.

Он принёс чай. Поставил у порога — зелёный, в простой глиняной чашке без рисунка. Сел рядом с дверью, не входя. Ждал, пока возьму чашку.

Пила молча. Чай горчил. Смотрела на него через край.

— Как вас зовут? — спросила.

Он чуть улыбнулся. Одними уголками сухих губ.

— Сато Кэндзи. — Пауза. — Я представлялся вам раньше. Но вы забыли.

Сказал легко. Как говорят о чём-то совсем незначительном. Как будто это смешно, что забыла.

Я кивнула. Подумала мельком — может, Нана знала его. Мало ли кого знала Нана Рэй.

Он допил чай, поставил чашку, встал. Поклонился. Ушёл.

Вышла следом. Повозкастояла у ворот, лошадь переступала, фыркала. Утро было серое, холодное. Сато Кэндзи уже сидел внутри. Я забралась, устроилась на жёсткой скамье. Тронулись.

Та же дорога. Тот же скрип колёс. Тот же горький дым от кисеры. Тот же сладковатый запах и я снова выпрямила спину. И снова разозлилась.

Я смотрела на его руки.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы. Лежали на коленях спокойно, без движения.

Горная деревня. Раннее утро. Женщина с тёплыми руками не вышла к завтраку. Дверь её комнаты закрыта. Я ждала в пустых сенях. Потом пришёл мужчина. Взял за руку. Сказал — пойдём.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы.

Те самые.

Я не пошевелилась. Смотрела в полог. Считала белые фонари за щелью в ткани — раз, два, три, четыре. Сбилась. Начала заново.