Книга Любимая таю императора, страница 180 – Вера Ривер

Нашла его руку, она лежала между футонами, на татами, в ничейном пространстве. Нашла в темноте по теплу, на ощупь. Взяла. Переплела пальцы — мои тонкие в его широких, мозолистых. Сжала.

Его пальцы не ответили. Секунда. Две. Три.

Потом сжались. Медленно, осторожно. Как будто тело спросило у головы — можно? — и голова долго думала, считала, взвешивала. И кивнула.

Лежали рядом, на разных футонах. Руки лежали между, как мост через узкую реку. Моё запястье у его — пульс к пульсу.

Луна прошла через всё окно и ушла. Прямоугольник потускнел, побледнел и пропал. Темнота стала полной.

Цикады смолкли. Перед рассветом они всегда смолкают — есть такой час,пустой, тихий, ничей. Ночные замолчали, утренние ещё не начали. Час, когда слышно только дыхание.

Его — ровное, медленное, с хрипом.

Моё — чуть быстрее.

Где-то между двумя дыханиями мы уснули. Не разжимая пальцев.

* * *

Я открыла глаза.

Предрассветный серый свет заливал комнату. Цвет пепла, цвет золы в остывшем очаге, цвет стираного хлопка. Свет приходил без теней, без направления. Мир ещё не решил, каким будет сегодня.

Его футон лежал пустой. Одеяло было сложено углами к углам — аккуратно, точно, как складывают в казармах. Или в клане. Или везде, где мальчиков учат не оставлять следов.

Рэн стоял у дальней стены. Одетый. Кимоно с хризантемами — то самое, женское, нелепое.

На ногах белели таби — чистые, я стирала их позавчера. Тёрла о камни у ручья, пока пальцы не заныли. Сушила на траве.

Правая рука придерживала бок — привычно, машинально, как другой человек поправляет шляпу или придерживает рукав. Левой он проверял что-то за поясом. Нож. Тот самый маленький нож, который появлялся из воздуха.

— Рэн?

Голос вышел сонным.

Он обернулся.

— За нами приехали.

Я прислушалась. И на самом краю слуха, далёко, едва различимо донёсся стук копыт по каменистой дороге. Несколько лошадей. Скрип колёс. Мужские голоса, приглушённые расстоянием.

Клан.

Рэн подошёл и сел передо мной на пятки, как садятся для чайной церемонии. Спину держал прямо — даже сейчас, даже с раной. Его лицо оказалось на уровне моего. Серый свет лежал на скулах, на шрамах, на сухих губах. На тех самых губах, которые ночью были на моих губах, на моём носу, на моей щеке, на моём виске.

— Я должен тебе ещё желания, — сказал он негромко.

Я моргнула.

— Мики, — добавил он. — Я помню.

Мики.

Моё имя. Настоящее.

Тихо. Как пароль. Как ключ от двери.

За стенами голоса зазвучали ближе. Копыта застучали громче. Кто-то крикнул — резко, отрывисто, на диалекте, которого я не разобрала.

Рэн встал. Одним движением без паузы, без боли на лице.

— Одевайся, — сказал. — Быстро.

Вышел. Бесшумно.

За стеной звучал его голос — жёсткий, командный, чужой. Язык клана. Ответы, приказы, порядок.

Я встала. Оделась быстро, как он сказал.

На пороге обернулась. Комната лежала передо мной маленькая, крестьянская, бедная. Ничего особенного. Комната, в которойдвое спали рядом. На разных футонах. С переплетёнными пальцами.

Я вышла.

К крыльцу подошёл мужчина.

Не сразу увидела его. Сначала заметила крытую повозку с выгнутой крышей из промасленной ткани. Две гнедые лошади стояли в упряжке, обе с белыми пятнами на морде. На козлах сидел молодой возница с повязкой на лбу, жевал что-то, не глядя в мою сторону.