Книга Любимая таю императора, страница 103 – Вера Ривер

Куклы входят на сцену. Первая — женщина. Высокая, в красном кимоно с золотым узором. Лицо белое, как фарфор. Глаза нарисованы — узкие, с длинными ресницами. Губы алые. Волосы чёрные, собраны в высокую причёску с шпильками.

Она похожа на настоящую женщину. Слишком похожа. Движения плавные, кукловоды управляют ею так искусно, что забываешь: это дерево и ткань.

Вторая кукла — мужчина. Самурай. В тёмно-синем кимоно, с мечом на поясе. Лицо суровое, брови нахмурены. Он движется резко — мужские движения, угловатые, властные.

Начинается история. Её поет рассказчик, сидящий сбоку от сцены. Голос у него низкий, гортанный, он говорит нараспев, под аккомпанемент сямисэна. Музыкант сидит рядом, щипает струны.

История о любви. Конечно, о любви. Всегда о любви в этих представлениях.

Женщина любит самурая. Самурай любит долг. Не может быть вместе — он связан клятвой, она связана долгом перед семьёй. Они встречаются тайно. Под луной. В саду. Возле пруда.

Сцена с прудом: кукловоды выносят декорацию. Картонная луна на палке. Синяя ткань, изображающая воду, колышется, когда её двигают снизу. Звук воды — кто-то за сценой переливает воду из кувшина в кувшин.

Женщина-кукла плачет. Слёзы нарисованы на лице, но кукловоды так двигают её голову, плечи — кажется, она действительно рыдает. Самурай стоит рядом. Не касается. Не обнимает. Только смотрит.

Я считаю. Сколько раз она склоняет голову — семь. Сколько раз он сжимает рукоять меча — одиннадцать.

Огуро всё ещё смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Не поворачиваю головы. Смотрю на сцену. Лицо безмятежное. Нана наслаждается.

История движется к финалу. Женщина решает умереть, чтобы освободить самурая от мук выбора. Она пьёт яд. Падает. Кукловоды опускают её на сцену так плавно, будто она правда умирает, а не просто деревяшка ложится.

Самурай стоит над ней. Вынимает меч. Совершает сеппуку. Кукловоды показывают это — не кровь, конечно, но движение понятно. Он падает рядом с ней.

Луна гаснет, кто-то убирает декорацию. Звук воды смолкает. Тишина.

Все вокруг затаили дыхание. Молчание длится пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом — аплодисменты. Кукловодыкланяются. Куклы лежат на сцене — мёртвые любовники.

Я тоже хлопаю. Нана хлопает изящно, ладони едва касаются друг друга. Я считаю хлопки — десять раз.

Огуро наклоняется ко мне:

— Понравилось?

— Прекрасно, — отвечаю. — Очень трогательно.

Он кивает. Довольный. Значит, я сыграла правильно.

Потом его рука движется. Он берёт мою ладонь. Просто так. Не спрашивая. Его пальцы сухие, тёплые. Поглаживает круговыми движениями. Раз. Два. Три.

Я застываю. Нельзя вырывать руку. Нана не вырывает. Нана позволяет.

Он что-то вкладывает в мою ладонь. Маленькое. Сухое. Я не смотрю вниз, смотрю на сцену, где кукловоды убирают декорации.

Только когда он отпускает руку, опускаю взгляд. В ладони лежит одинокий сухой цветок сливы умэ. Маленький, пятилепестковый. Когда-то белый, теперь пожелтевший от времени. Высушенный. Хрупкий.

Я смотрю на него. Не понимаю.

Это что-то значит. Для него. Для настоящей Наны, наверное, тоже значило. Какой-то знак. Символ. Память.

Но я не знаю что.

Сжимаю пальцы вокруг цветка. Он тихо, едва слышно хрустит.

— Помнишь? — шепчет Огуро.

Не поворачиваюсь к нему. Киваю. Один раз. Неопределённо.